— А что насчет экономики? — спросил он. — Многие заводы разрушены, безработица растет, население нуждается в продовольствии.
— Мы вывезли часть оборудования, но часть осталась. Восстанавливайте. Что касается продовольствия, то мы будем поставлять его до весны. Потом вы должны обеспечивать себя сами. А для этого нам нужно наладить производство.
— Мы понимаем, — кивнул Гротеволь, — но ни у кого из нас нет опыта управления промышленностью в таких масштабах. Нам нужны специалисты и кредиты.
— Специалисты у вас есть. Немецкие инженеры и рабочие никуда не делись. А кредиты вы обсудите с представителями Госбанка и наркомфина отдельно. Одно вы должны понимать, что Германия должна заплатить репарации. Это условие капитуляции. Мы не будем требовать неподъемных сумм, но вы обязаны участвовать в восстановлении того, что разрушили.
Он помолчал, видимо, переваривая сказанное. Потом сказал:
— И последнее. Нам нужно решить вопрос с бывшими нацистами. Их тысячи. Мы не можем изловить всех, но и оставлять их на свободе нельзя.
— Денацификация необходима, — сказал я. — Мы уже начали фильтрацию. Те, кто совершал преступления, будут осуждены трибуналом в Москве. Не причастные к преступлениям смогут участвовать в восстановлении. Вы должны понимать, товарищ Гротеволь, что это не месть, а лишь утверждение справедливости.
Вождь немецких социал-демократов кивнул.
— Я понимаю, товарищ Маршал, — сказал он. — Мы формируем свою службу безопасности, Ministerium für Staatssicherheit, но нам нужна ваша помощь — в поиске тех, кто скрывается.
— Поможем, — сказал я. — Я распоряжусь, чтобы вам передали часть архивов гестапо и СД, имеющиеся в распоряжении нашего особого оперативного отдела. Там есть все списки, но ваше штази должно учиться работать самостоятельно. Мы не можем делать за вас все.
Он помолчал и посмотрел на меня с признательностью, смешанной с решимостью.
— Я передам ваши слова товарищу Цайссеру, товарищ Маршал. Мы сделаем все возможное, чтобы построить новую Германию, в которой никогда больше не будет фашизма.
— Я верю вам, товарищ Гротеволь, — сказал я, — но помните, что времени на раскачку нет. Западные союзники будут пытаться помешать и нам и вам. Будьте готовы к этому.
Он пожал мне руку, сказал:
— Спасибо за поддержку и за совет.
Он отошел, и я смотрел ему вслед. Разговор получился прямым, без лишней дипломатии. Это было правильно. Война закончилась, но борьба за мир только начиналась. И в этой борьбе у нас не было права на ошибку. И только я подумал об этом, как раздался истошный крик:
— Verraeter!*
* предатель (нем.)
Глава 21
Крик перекрыл все иные звуки в зале, где по окончанию церемонии люди стали собираться кучками и толковать о своем. Я повернул голову. Из задних рядов, где сидели делегаты от земель, вскочил человек в поношенном пальто. Он выглядел как фанатик.
— Verraeter! — заорал он опять, указывая пальцем на трибуну, где в президиуме все еще оставался Вильгельм Пик. — Verraeter! Ihr habt Deutschland verraten!
Охрана уже двигалась к дебоширу, но я поднял руку, останавливая бойцов. Не хватало еще, чтобы этот инцидент превратился в скандал в первый же день существования республики. Я сам подошел к кричащему, не торопясь, спокойно.
— Кто вы такой? — произнес я по-немецки.
Рядом со мною уже был Грибник, готовый толи стрелять, толи брать смутьяна живьем.
— Я — немец! — закричал смутьян, а Мицкевич перевел. — Истинный сын Германии! А эти… эти предатели продали страну большевикам!
Пик уже, вместе с другими коммунистами, подошел к нам.
— Это Шульц, — невозмутимо объяснил президент свежеиспеченного государства. — Он сидел в тюрьме вместе со мной с тридцать третьего. Был коммунистом, но его сильно били в Гестапо.
Я посмотрел на Шульца. Тот дрожал, но не отступал. По лицу этого бедолаги было видно, что ему здорово досталось в нацистских застенках. Скорее всего психическое состояние бывшего коммуниста и узника оставляло желать лучшего.
— Ваше новое правительство, — сказал я больному, чтобы не волновать понапрасну, — это правительство антифашистов. В него входят и коммунистов и социал-демократы. Те, кто, как и вы, товарищ Шульц, сидел в концлагерях и тюрьмах за свою веру в лучшее будущее. Если вы хотите строить новую Германию — стройте. Если нет — уходите, но не мешайте другим.