Представитель разведки держал в руках карту Европы. На ней красным карандашом был проложен маршрут. От Лейкенхита на восток, через Северное море, южнее Датских островов, затем — резкий поворот на юго-восток.
Глубокий заход над территорией свежеиспеченной ГДР в районе Штральзунда, проход над Пенемюнде и Берлином, и обратно — через Балтийское море к побережью Швеции, где самолет должен был сесть на нейтральной территории.
— Задача вам понятна, полковник? — спросил высокий, обращаясь к командиру «Летающей крепости».
— Так точно, сэр, — ответил тот. — Прощупать систему ПВО русских. Зафиксировать расположение радиолокационных станций. Сделать аэрофотосъемку объектов в районе Пенемюнде и Берлина.
— Правильно, — кивнул высокий. — Идете под самым потолком. У русских нет истребителей, способных вас достать на такой высоте. Их ПВО устарела. Они вас даже не заметят.
— А если все-таки заметят? — спросил офицер разведки.
— Тогда бортрадист включит радиостанцию и доложит, что борт такой-то, принадлежащий ВОАК, совершает коммерческий рейс, и заблудился над морем. Уверяю, Советы не атакуют гражданское судно. Не посмеют.
Командир корабля, как и представитель разведки переглянулись, но промолчали.
— Взлет в ноль-тридцать, — сказал высокий «штатский». — Время полета — около шести часов. К рассвету вы должны быть над Пенемюнде.
Разведчик сложил карту и передал ее полковнику. Оба человека в штатском пожали членами экипажа руки и пошли в сторону диспетчерской. Летчики полезли в свой аэроплан. Штурман, пропустив остальных, задержался у трапа.
— А если русские все-таки поднимут истребители? — спросил он у командира. — А у нас ни одной пушки не осталось, ни одного пулемета!
— Значит, будем удирать на максимальной скорости. Помнишь, как в детстве, Джим, когда мы тырили яблоки в саду судьи Филлипса?
— Помню, что не всегда удавалось сделать ноги.
Они посмеялись невесело и тоже поднялись на борт своего «Боинга». В это время, у входа в диспетчерскую шел другой разговор.
— Не нравится мне эта затея, — проговорил высокий «штатский».
— Это не просто разведка, генерал, — сказал его более мелкий спутник. — Это провокация. Если русские собьют наш самолет, мы сможем обвинить их в нарушении международных норм. Если не собьют — получим данные о Пенемюнде.
— И что вы сможете сделать, если моим ребятам придется прыгать над подконтрольной русским территории? — спросил генерал ВВС.
— Если они будут неукоснительно держаться легенды, мы их вытащим из НКВД.
— Вы думаете, им поверят?
— Это не важно, — усмехнулся разведчик. — Важно, чтобы они держали стойку.
Они замолчали, глядя на «В-17». Самолет был полностью готов к вылету. Оставалось только дождаться разрешения диспетчерской на подготовку к взлету этого «коммерческого самолета».
Ровно в половине второго ночи, когда туман чуть рассеялся, «В-17» вырулил на взлетную полосу. Бортовые огни были выключены, внутреннее освещение — тоже. Через минуту он оторвался от земли, взял курс на восток и скрылся в облаках.
Москва. 31 декабря 1941 года.
Самолет приземлился в полдень. Снег в Москве был чистым и белым, воздух — морозным и свежим. На летном поле меня встречали несколько человек — комендант аэропорта и товарищ в штатском, но я заметил среди них и знакомое лицо.
Александра Диевна стояла в стороне, в теплом пальто и платке, с букетом белых хризантем в руках. Где только она их раздобыла в декабрьской столице? Увидев меня, жена шагнула вперед, и я забыл обо всех официальных лицах.
— Георгий! — выдохнула она, обнимая меня. — Ты вернулся!
— Вернулся, — сказал я, крепко обнимая ее в ответ. — Надолго ли.
Встречающие деликатно ждали в стороне, пока мы целовались. Потом я направился к ним.
— Товарищ Маршал, — сказал один из них, судя рыхловатой фигуре и мешковатой одежде, какой-то третьеразрядный деятель из ЦК, — товарищ Сталин ждет вас к девяти вечера в Кремле. Пока вы свободны.
— Благодарю, — ответил я сухо, недоумевая, неужто только ради этого встречали?
Комендант велел подать нам с Шурой машину и мы поехали домой. По дороге супруга рассказывала о последних московских новостях, о детях, о том, как город жил после сообщения о Победе, в ожидании официального празднования.
Я слушал, кивал, но мысли мои были уже в сегодняшнем вечере. Я думал о предстоящей встрече с вождем, о том, что он скажет, и о том, как мне лучше построить свои ответы. Грядущий 1942 год обещал быть непростым.
Дома пахло свежесрубленной елью. Дочки, когда слезли с моих рук, тут же подпрягли меня украшать лесную красавицу. Я не сопротивлялся, послушно вынимал из картонной коробки стеклянные шары и развешивал их среди колючей хвои.