Мужчина, грузный, немолодой, заметно прихрамывавший на левую ногу, опиравшийся при ходьбе на гладко обструганную палку, неторопливо шагал по широкому проходу между расставленных ровно, точно по линейке, брезентовых кубиков палаток. Он шел так, словно успел сделать все, что было предначертано в жизни, и теперь мог никуда не торопиться, наслаждаясь каждым отпущенным ему мгновением. Каждый шаг казался законченным поступком, а, сделав полсотни шагов, человек в простом камуфляже, полевой форме Российской Армии, с черными скромными звездочками на погонах, останавливался, давая отдых ногам, нывшим от едва затянувшихся ран.
Он мало чем отличался от сотен находившихся вокруг людей, разве то возрастом - большинству из тех, кто бродил уныло вокруг аккуратно расставленных палаток, было около тридцати, и среди прочих этот человек мог показаться стариком. Но, несмотря на его усталый вид, на потрепанный камуфляж, кое-где аккуратно заштопанный, несмотря на то, что он шагал в молчании, сопровождаемый лишь единственным адъютантом, также терявшимся в толпе, его замечали. Те, кто мрачно курил, опустившись на корточки в кругу товарищей, кто угрюмо ковырялся ложками в банках тушенки, поднимались на ноги. Те, кто уныло бродил безо всякой цели, останавливались, вытягиваясь по стойке смирно, расправляя плечи и вскидывая подбородки, провожая взглядами проходившего мимо них человека, такого же солдата, как и все они. А те, кто коротал время внутри палаток, выбирались наружу, создавая, пусть на несколько мгновений, пусть зыбкий, неровный, но все-таки строй.
Генерал Сергей Буров делал вид, что не видит суету тех, кто попадался навстречу, но на самом деле замечал все, что происходило вокруг. Он видел ряды палаток, вытянувшиеся, кажется, до самого горизонта, и где-то вдалеке обрамленные нитями колючей проволоки. Над непрочной, скорее символической, нежели реально способной остановить порыв тысячной толпы оградой возвышались на ажурных опорах сторожевые вышки. На них тоже были люди, равнодушно, а может, напротив, заинтересованно смотревшие с восьмиметровой высоты на мерно пульсирующую толпу, сжатую в плотную, однородную камуфлированную массу нитями "колючки". А за оградой - еще палатки, в точности такие же, армейского образца, отечественные, грубые на вид, но вполне способные стать жилищем для целого взвода, защищая бойцов и от проливного дождя, и от палящего солнца. Но там не было такой гнетущей атмосферы безысходности, отчаяния и тоски, буквально накрывавших с ног до головы генерала Бурова, стоило только тому откинуть брезентовый полог, появляясь под открытым небом.
Все это - и брезентовые шатры палаток цвета хаки, и спирали колючей проволоки, и вышки со сменявшими друг друга часовыми, и сами люди по обе стороны периметра, называлось фильтрационным лагерем для бывших военнослужащих Российской Армии. Нужно было говорить - для бывших офицеров, ведь рядовых, сержантов и даже прапорщиков среди тех, кто томился неизвестностью за шипами проволочной ограды, была хорошо, если десятая часть.
- Товарищ генерал-полковник, - адъютант, сам носившие погоны капитана, и тенью следовавший за бывшим командующим объединенной группировкой федеральных сил в Чечне всюду, куда бы тот ни направился, заставил Бурова вздрогнуть, возвращаясь из мира безрадостных мыслей обратно в серую реальность. - Сергей Николаевич, поспешим? Должно быть, американцы уже прибыли!
- Мне некуда торопиться!
Люди, проигравшие свой самый важный бой, оставшиеся в живых после мясорубки, творившейся здесь, в Грозном, да и по всей Чечне, ждали, сами не зная чего. Никто не издевался над ними, никто не мучил пленников, не расстреливал их по ночам, зарывая бульдозерами братские могилы. Их кормили, им дали свободу, пусть относительную, почти не вмешиваясь в происходившее внутри периметра. Лишь изредка появлялись американские офицеры, выбиравшие кого-то из пленников, устраивая допросы, долгие, излишне подробные, ни к чему в итоге не приводившие. Так было уже довольно давно, недели, казавшиеся тем, кто и в плену продолжал считать себя офицерами, верными родине, годами. Но сегодня, в это генерал вдруг поверил всей душой, все могло измениться. Все должно было измениться сегодня.
Те, кто шел навстречу, становились по стойке смирно, сходя с пути, отдавали честь, козыряя подчеркнуто щеголевато, как не делали и на парадах. Лишившись столь многого разом - веры в родину, веры в самих себя, не сумевших превозмочь врага, эти люди могли впасть в отчаяние, но они, словно утопающий за соломинку, хватались за дисциплину и устав, словно так чувствовали себя частью чего-то большого, а не никчемными осколками прошлого. Наряды, развод караулов, утренние и вечерние поверки, которыми в прошлой жизни зачастую так пренебрегали, вдруг превратились в ритуал, которому следовали неукоснительно.