Вот так все и закончилось.
Через два дня мы с Тимуром прощались в его кабинете. В здании по случаю весны затеяли ремонт, и слышно было, как в коридоре грохочут инструментами и весело переговариваются рабочие. В приоткрытую форточку врывался свежий весенний ветер. Ветер, пахнущий тающими ледниками, бегущими вниз по горным ущельям быстрыми ручьями, пробивающейся зеленью. Ветер, обещающий что-то новое, захватывающее, неизведанное, легкомысленный и, конечно, как всегда, обманывающий.
— Ну что ж, Ира, до свидания, — сказал Тимур, поднимаясь из-за стола мне навстречу. — Жаль с тобой расставаться, мы отлично сработались.
Конечно же, к этому времени я успела придумать убедительную легенду, объясняющую, почему мне так срочно приходится уезжать. И все же, несмотря на это, я как-то смутно надеялась, что Тимур возмутится, откажется подписывать мое заявление об увольнении, потребует, чтобы я отработала полагающиеся по закону две недели. Но тот лишь посетовал на то, что обстоятельства заставляют меня уехать так срочно, и подписал бумаги.
— Мне тоже очень жаль, — искренне сказала я.
— А то осталась бы, — сказал он и улыбнулся этой своей редкой улыбкой, от которой его суровые мужественные черты преображались, так что вдруг на какое-то едва уловимое глазом мгновение из-под маски невозмутимого воина показывалось лицо веселого, лукавого и отчаянного мальчишки. — Писала бы и дальше для меня речи. Никто, кроме тебя, так хорошо не чувствует мой слог.
И ровно в эту секунду солнце вынырнуло из-за затянувших небо клочковатых туч и ударило прямо в окно. Осветило весь кабинет, заиграло разноцветными бликами на хрустальном графине, запуталось у Тимура в волосах, и он невольно зажмурился, загородился от него ладонью.
А я смотрела на этого мужчину, с которым когда-то так странно свела нас судьба, ради которого я дважды за всю жизнь нарушила должностные инструкции. Мужчину, который, по сути, ничего не знал обо мне — и в то же время знал самое главное, я как-то подспудно это чувствовала. Мужчину, который понятия не имел, что я дважды спасла его — первый раз от неминуемой смерти, второй — от несправедливого осуждения. Я смотрела на него и понимала, что отдала бы все на свете — всю свою трудную, бесприютную, неприкаянную жизнь, все свои боевые заслуги, карьеру, чувство долга, в конце концов, чтобы просто быть рядом с ним. Жить спокойной мирной жизнью, которая была для меня под запретом.
Но это было невозможно. И не только потому, что меня призывала служба. Но и потому, что Тимур — за месяцы, проведенные рядом с ним, я отлично это поняла — больше всего на свете был предан своей работе. Именно она была для него настоящей страстью. Как и власть, сосредоточенная в его руках, как и сила, дающая ему возможность работать на благо этого дела.
Я отдавала себе отчет в том, что, даже останься я здесь, наши отношения с Тимуром никогда не выйдут за границу рабочих и, возможно, сдержанно-приятельских. Даже если и была между нами какая-то искра — а она была, я отчетливо ощутила это в тот вечер, в его кабинете, — Тимур никогда в жизни не дал бы ей разгореться. Но я была бы согласна и на это. Быть рядом — просто в качестве рядового сотрудника, одного из винтиков огромной машины, движимой за счет его воли, силы и мощи. Однако даже и этого всегда не слишком щедрая ко мне судьба не могла мне дать.
— Не могу, — покачала головой я. — Но кто знает, может быть, однажды мне удастся вернуться…
Тимур пристально посмотрел на меня и вдруг кивнул:
— Возвращайся! Мы будем тебя ждать.
Черт его знает, возможно, это была просто форма вежливости, доброжелательное прощание… Но я почему-то внутренне приняла это за обещание.
— До свидания, — с трудом выговорила я.
— До свидания, — попрощался Тимур и проводил меня до двери кабинета.
Мы взялись за ручку двери одновременно, и на мгновение я прикоснулась к его теплым, сильным, мозолистым пальцам. А затем дверь скрипнула, отворяясь, я в последний раз взглянула на Тимура через плечо и вышла в приемную, где, как всегда, сидела верная Марианна Адамовна. А когда обернулась, Тимур уже мягко притворил за мной дверь.
Через два часа я вылетела в Москву. А еще через неделю — в Стамбул, откуда отправилась прямиком на границу с Сирией, в охваченный боевыми действиями район. У меня было новое задание, а сунжегорская операция была принята, подписана и сдана в архив.