Да нет, конечно же нет, — убеждала себя я. Ведь мы тогда так отлично с ним сработались. Ведь он знал, как легко я умею ухватить его еще не до конца сформулированную мысль и тут же передать ее на бумаге. Ведь он относился ко мне с уважением и симпатией и сам предложил возвратиться, если я захочу. И потом все эти годы мы с ним оставались на связи, обменивались сообщениями — короткими, неофициальными, шутливыми. Такими сообщениями, которыми могут обмениваться люди, находящиеся в достаточно близких, приятельских отношениях.
И вот сейчас я держала в руках телефон с сообщением, в котором, возможно, заключался ответ на все мои вопросы, на мои чаяния, и не в силах была его прочитать.
Автобус входит в крутой поворот, и впереди появляются первые строения Анкары. За окном вспыхивают уже не нужные в свете разгорающегося дня фонари. И я, наконец, нахожу в себе силы и открываю сообщение.
«Потеря работы — это неприятно, — читаю я. — Но помочь ничем не могу, мой штат полностью укомплектован. А ни в каком ином взаимопонимании, кроме рабочего, я не нуждаюсь. Удачи».
Эти слова бьют меня наотмашь.
Ни в каком ином взаимопонимании, кроме рабочего, не нуждается…
Я вдруг вспоминаю женщин, которых видела тогда в гостях у Тимура. Как они увивались вокруг него, как каждая явно желала приблизиться к нему и как он смотрел на них — брезгливо и неприязненно. Чем-то подобным веет и от его ответа мне. Видимо, он решил, что наша дружеская переписка зашла слишком далеко, что я посмела на что-то претендовать… Посмела давить на него, не ждать смиренно, когда он сам соизволит меня позвать, задавать прямые вопросы… Решил вот так вот поставить на место, дать понять, что не считает себя ничем мне обязанным и видеть рядом с собой не желает.
Ну конечно. «Незаменимых у нас нет», как сказал мне Сергей Петрович Голубев, отзывая из Сунжегорска. Я ведь знала, что у Тимура давно уже новый пресс-секретарь… А я… Зачем я нужна ему? Слишком резкая, слишком решительная. Я, осмелившаяся допускать какие-то фривольности в нашей переписке.
Может быть, он тогда еще почувствовал эту пробежавшую между нами искру? И тогда уже решил, что ему все это совершенно не нужно? Для чего? Лишние эмоции, лишние проблемы… Он — бесстрашный воин на службе у своей родины. И все, что отвлекает его от великой цели, должно быть безжалостно отодвинуто в сторону… Что ж, кто виноват, что я в ответ рассчитывала на внимание с его стороны? Очевидно, не он.
Автобус тем временем подруливает к автовокзалу. За окном, несмотря на ранний час, начинается привычная турецкая суета и мельтешение. Гудят другие автобусы, спешат куда-то люди, мелькают сумки, тележки, тюки. Звучит разноголосая речь. И я вдруг, неожиданно для себя, громко объявляю на весь салон по-турецки:
— Одну минуту, пожалуйста, я выхожу.
И действительно поднимаюсь со своего места и иду к выходу из автобуса. Водитель достает из багажного отделения мою дорожную сумку. Совсем небольшую — и все же в ней заключена вся моя жизнь. Вечным скитальцам — без дома, без семьи, без друзей — незачем обзаводиться лишним скарбом, багажом, как физическим, так и эмоциональным.
Я на пару минут останавливаюсь перед зданием автовокзала. Теперь мне нужно в аэропорт, в Москву. К генералу Голубеву, добиваться отставки. Получить право на мирную жизнь, которая… Которая, в общем-то, совершенно мне не нужна. Теперь — не нужна.
Да и смогла бы я жить ею, если уж быть окончательно честной с самой собой? Смогла бы жить, зная, что где-то по-прежнему льется кровь, но мне до этого вроде как нет дела?
Странно, но я вдруг чувствую что-то сродни отчаянию. Внутри у меня расползается гулкая звенящая пустота. Я просто… Я, наверное, разучилась жить иначе, не подчиняясь приказам, радуясь каким-то простым вещам. Я…
Я придумала себе какую-то тихую мирную жизнь, которой — теперь я предельно ясно это понимаю — на самом деле не существует. И о чем мне просить генерала Голубева, теперь непонятно.
Ведь меня же учили этому, мне много лет внушали, что мой долг — служить родному краю, родине, людям. Отстаивать правду любыми способами. Просыпаться ночами от кошмаров, наполненных подробностями боевых операций, и каждый раз с удивлением ощущать собственное тело и обнаруживать, что ты еще жива… Каждый раз, как что-то идет не так, мучиться чувством вины — не просчитали, недодумали, не смогли. И надеяться на какое-то спокойствие, личное счастье в наших обстоятельствах… Наверное, это утопия.
Да, наверное, я действительно могу уговорить Сергея Петровича, уломать, потребовать в конце концов. Могу поселиться в любом мирном городке, снять квартиру, завести друзей, может быть, встретить кого-нибудь. Может быть, даже родить ребенка. Я ведь еще не так стара… Закрыть глаза на все, чем я занималась долгие годы, забыть о грохоте разрывов, о взрывах бомб, о людях, находящихся под несправедливым подозрением в государственной измене. Жить образцово и просто… Мирно… Но как?