— Смотри, — толкнула я Мишу в бок. — Твоя знакомая здесь?
— Мм? — Он проследил за моим взглядом и тоже заметил афишу, а затем лениво отозвался: — А, да, действительно. Ну что ж, гастролирует Машенька.
Голос его звучал, как всегда, бесстрастно, но в коротком взгляде, который он бросил на афишу, мне снова почудилась та же искра, что я уже заметила однажды при нашей первой встрече.
— А что, собственно, тебя с ней связывает? — в первый раз за все время спросила я.
— С кем? С Машей? — словно бы удивился Миша. — Детка, мы с ней так давно знакомы, что уже и не вспомнишь. Преданья старины глубокой. Да и неинтересно тебе будет, маленькая моя.
Он притянул меня к себе и поцеловал в висок.
— Что, даже поздороваться к ней не зайдешь?
Я попыталась вывернуться из Мишиных рук, не дать ему, как обычно, одурманить меня и сбить с мысли. Мне совсем не понравилось, как он стрельнул глазами на изображение Марии. Впрочем, и ревнивые нотки, неожиданно зазвучавшие в моем собственном голосе, мне не нравились тоже. Определенно пора было выбрасывать из головы мечты о домике на берегу океана. Они начинали заметно отравлять мне жизнь.
— Не знаю, может, заскочу, как будет время, — пожал плечами Миша. — Мы с ней не такие уж закадычные друзья.
Тем этот наш с ним разговор и закончился.
По дороге в отель мы с Мишей забрели в крошечную антикварную лавчонку. Владельцем ее оказался этакий колоритный мужик, похожий на разбойника из детской сказки. Плечистый, горбоносый, с темной бурно-курчавой гривой с заметной проседью. Говорил он на дикой смеси всех средиземноморских языков разом.
— Синьорина! — обращался он ко мне. — Pendientes. Серьги, синьорина. Настоящий жемчуг, perles. Позвольте, я…
Он подскакивал ко мне, волок к зеркалу, вдевал мне в уши старинные тяжелые серьги, а сам прижимался к моей спине и томно закатывал глаза. Миша же, обыкновенно легко ставивший в таких ситуациях зарвавшегося нахала на место, на этот раз почему-то лишь мрачно топтался в дверях магазина и посылал мне гневные взгляды из-под сдвинутых рыжеватых бровей.
В конце концов, едва отбившись от навязчивых ухаживаний антиквара, я вышла из магазина, купив лишь дешевенькую цепочку. Миша молча подтолкнул меня к стоявшему у обочины такси и до самого отеля не произнес ни слова, только грозно таращился в окно.
— Может, скажешь уже, в чем дело? — спросила я, когда мы все в том же гробовом молчании вошли в номер.
— А может, это ты скажешь, в чем дело? — рявкнул Миша.
Он вдруг весь раскраснелся — не только лицом, но и мощной шеей и грудью, — как видно было из расстегнутого ворота рубашки. До сих пор я никогда еще не видела Мишу в ярости. Мне казалось, он в любых обстоятельствах излучает лишь добродушие, цинизм и ленивое нахальство. И от такого всплеска — притом случившегося вроде бы на ровном месте — я, честно говоря, даже растерялась и слегка оробела.
— Что сказать? — пролепетала я.
— Рассказать, что это ты мне устроила? Что, приревновала меня к Левиной и решила расквитаться? Иначе зачем ты крутила жопой перед этим торгашом?
— Я не… — попыталась оправдаться я, но он перебил меня:
— Мы с тобой вроде не женаты! И я не позволю себя контролировать. Тем более такими идиотскими бабскими методами. Да, у меня есть знакомые, в том числе и знакомые женщины, и не твое дело, что меня с ними связывает и какие отношения я с ними поддерживаю.
— Знаешь что! — уже не выдержала я. — Как ты верно заметил, мы с тобой не женаты. Я тебя в свою жизнь не тянула, ты сам мне навязался. И я понятия не имею, какого хрена ты сейчас ко мне прицепился. Можешь отправляться к своей Левиной хоть сегодня же.
— Так, значит, да? — набычился Миша.
— Именно! — выкрикнула я.
Прошла в спальню и хлопнула дверью.
А еще через пару минут хлопнула уже входная дверь нашего номера, и я, выглянув в гостиную, обнаружила, что Миша ушел.
Я понятия не имела, что такое сейчас произошло. Почему обычно спокойный и невозмутимый Миша вдруг закатил эту дикую сцену, спровоцировал скандал. Действительно приревновал меня к антиквару? Но идиотизм же! Или его чем-то так сильно напрягли мои расспросы про Левину? Но я ведь вроде не давила, не спрашивала ничего такого, что могло бы его возмутить.
Как бы там ни было, я считала себя незаслуженно пострадавшей стороной. Была уверена в том, что ничем задеть Мишу не могла, а потому решила, что пускай помечется по городу, спустит пар, а потом возвращается в здравом рассудке. Я же бегать за ним и доказывать, что я не верблюд, не собираюсь.
Я приняла ванну, потом пошла прилечь, чтобы набраться сил перед вечером — мы с Мишей планировали вылазку по игорным заведениям города. Постепенно за окном стемнело, а от Миши по-прежнему не было ни слуху ни духу. Можно было, конечно, попробовать позвонить ему на мобильник, но я не стала этого делать. В конце концов, я была ни в чем не виновата. А если этот остолоп еще не образумился, тем хуже для него.