«Еще одно цунами, — успела сообразить я. — Через два дня после первого. Но ведь не бывает же… Два раза в одну воронку…»
Больше я уже ни о чем не думала. Инстинкт самосохранения, поначалу забуксовавший, включился в последние секунды, и я бросилась прочь от воды, оскальзываясь босыми ногами во влажном песке. Черт меня дернул снять сандалии…
Все дальнейшее не могло занять больше нескольких секунд, но после мне казалось, что волна наползала не меньше часа — так ярко успел запечатлеть мой захлестнутый паникой мозг все детали происходящего. Я видела, как с криками бежали прочь от береговой линии люди — сегодня, после недавней трагедии, на пляже уже не было счастливых семей, туристов и торговцев, зато тут было полно спасателей, медиков, журналистов, сотрудников Красного Креста, полиции. Все они, уже понимавшие, что сейчас произойдет, пытались спасти свои жизни. А волна уже подступала, я даже затылком чувствовала ее смертоносное влажное дыхание.
Мужчина в белых брюках отпихнул локтем какого-то другого, менее проворного убегавшего, прорвался вперед. Фотограф, матерясь, на бегу срывал с себя тяжело хлопавшую его по боку камеру. Кто-то, споткнувшись, плашмя рухнул на песок и пополз на четвереньках.
— Валера! — крикнула я, узнав в несущейся толпе знакомую гавайку.
Но тот не обернулся. Может, не услышал моего оклика, а может, был сейчас озабочен исключительно спасением себя любимого.
При этом все мы в каком-то едином порыве понимали, что уйти не удастся, что все эти наши метания бессмысленны. Океан еще не насытился, отнятых позавчера жизней ему показалось мало, он алчно желал наполнить свою бездонную утробу свежей кровью и плотью. Впереди уже маячили полуразрушенные здания отелей. Я знала, если успеть добраться до них, вскарабкаться повыше, хотя бы на уровень третьего-четвертого этажа, есть шанс уцелеть. Цунами не бывает таким высоким, оно идет низом, снося своей убойной силой все, что встретится ему на пути. Но если эти бетонные конструкции уцелели после первого удара, значит, есть шанс, что они не обрушатся и сейчас, и на верхних этажах можно будет переждать…
Но было поздно. Сначала я ощутила, как голеней, спины и локтей коснулись холодные брызги, а затем на меня обрушился мощнейший удар — сразу как будто бы на все тело — голову, плечи, шею, спину. Меня оглушило, потащило, рвануло куда-то. Все вокруг стало сплошной толщей ревущей, бушующей, закручивающейся водоворотом воды. Я уже не знала, где земля, а где небо, в какую сторону мне пытаться грести. Да это все равно было бесполезно — я в этой разбушевавшейся стихии была лишь щепкой, не способной к сопротивлению. Меня захлестнуло паникой, я бессмысленно забилась и лишь каким-то нечеловеческим усилием заставила себя не пытаться хватать ртом воздух — знала, что воздуха нет, а если вода попадет в легкие… Меня несло куда-то, и был в этом и парализующий ужас, и даже какой-то сумасшедший восторг, преклонение перед бешеной силой природы, которую мы все давно уже привыкли считать ручной и покоренной. По глазам ударил песок, я зажмурилась, пытаясь проморгаться, и тут же увидела, как прямо на меня несется нечто темное, огромное и явно тяжелое. Уклониться было невозможно, и я лишь инстинктивно постаралась сгруппироваться, обхватить руками голову и пригнуть ее к коленям, чтобы удар не пришелся по черепу. А затем меня швырнуло на это темное — бетонную сваю или обломок стены, — и во всем моем теле одновременно вспыхнула острая, резкая ослепительная боль. Мне даже показалось, будто я расслышала хруст, а затем все разом померкло — и боль, и страх, и ощущение реальности, — все ушло, я словно провалилась в бездонную черную дыру.
Когда я открыла глаза, все вокруг было ослепительно-белым, и в первую минуту это показалось мне продолжением моей боли. Я будто бы на мгновение перестала ощущать разницу между разными органами чувств, мне казалось, что боль можно увидеть глазами, вдохнуть, пощупать. Вот такой она была — моя боль, белоснежной, яркой, пахнущей дезинфицирующим средством.
С трудом повернув голову на подушке чуть влево, я увидела маленькую симпатичную тайку в темно-зеленом врачебном костюме. Та хлопотала возле стойки, на которой помещались неумолчно пищавшие и подмигивавшие зелеными и красными лампочками приборы.
— Извините, — попыталась произнести я по-английски, но мне удалось лишь с трудом разлепить губы и выдавить какой-то едва слышный звук, похожий то ли на шепот, то ли на вздох.
Тайка обернулась, и лицо ее тут же осветилось улыбкой, такой радостной, будто мы с ней встретились на городском празднике, не иначе.