— Спасибо, — пробормотала я.
Валера сидел на самом краешке стула, постукивал по полу ботинком. Видно было, как ему не терпится вырваться отсюда, рвануть в аэропорт и забыть случившееся как страшный сон. И я не могла его винить. Ему, наверное, слишком страшно было осознавать, что на моем месте мог лежать он, что это он мог оказаться парализованным. Что это ему сейчас пришлось бы с каким-то вялотекущим отчаянием раздумывать, как жить дальше и жить ли вообще.
— Иди, Валера. На самолет опоздаешь, — сказала я.
И он, словно только и ждал сигнала, тут же подскочил со стула.
— Ну ты давай тут… — Он замялся. — Не кисни, вот. Мы тебя не оставим, завтра же свяжемся и… Если тебе тут что-нибудь нужно…
— Иди, Валера, — с нажимом повторила я.
И он еще раз как-то суетливо махнул мне рукой и вышел из палаты.
Теперь я осталась совсем одна. День тянулся невыносимо медленно. Полз по полу моей палаты, как жирный сонный удав. Мне очень хотелось бы занять мысли чем-то другим, но делать было нечего, и размышления мои неизменно возвращались к тому, во что превратилась моя жизнь. Я отчетливо понимала, что профессия для меня потеряна. Семьи у меня не было — мать несколько лет назад умерла, а с личной жизнью… ну, не сложилось. Да и какая семья при такой работе — постоянные разъезды, перелеты, погони за сенсацией. Мне даже приходило в голову, что это судьба мне так отомстила за то, сколько катастроф я успела повидать по заданию. Что, впрочем, было чушью, просто при такой специальности риски неизбежны. Это уж я, видимо, начинала сходить с ума от отчаяния. Мне еще предстояло разобраться с оплатой лечения. Я знала, что страховка покрыла расходы на операцию, но каждый проведенный в больнице день стоил дополнительных денег, и как я буду расплачиваться по счетам, мне пока было неясно. Мало того, неясно было, что я буду делать, когда меня выпишут. Как доберусь до Москвы, ползком? Валера, конечно, великодушно пообещал мне, что они в редакции объявят сбор средств, но я прекрасно понимала — для того чтобы процесс пошел, необходим был неравнодушный энтузиаст. А такого человека в своем окружении я не могла припомнить.
И как я ни старалась не поддаваться все больше сгущавшемуся у меня внутри мраку, как ни старалась мыслить логически и пытаться решить насущные проблемы, все чаще у меня возникала мысль, что лучше бы та гигантская волна накрыла меня навсегда, утащила за собой в бездну без надежды выбраться.
На следующий день, уже ближе к вечеру, в палату снова заглянула знакомая мне медсестричка и радостно прочирикала:
— Мисс Дорошин, к вам пришли.
Я вяло удивилась. Кто мог зайти меня навестить в этом чужом краю? Валера вчера улетел, может, какой-нибудь журналист из иностранного издания, с которым мы однажды пересекались по работе, узнал, что я здесь? Впрочем, удивляться всерьез сил у меня не было, и я лишь слегка качнула головой, давая понять, что готова увидеть посетителя.
Медсестра исчезла, а затем дверь снова приоткрылась, и в палате появился высокий человек в темной рубашке с коротким рукавом. Эти небесного цвета глаза, широкие, чуть выгоревшие брови, губы, улыбавшиеся слишком нерешительно для такого волевого лица, я узнала бы и в бреду.
— Андрей… — пробормотала я.
С Андреем мы познакомились, когда я училась на втором курсе факультета журналистики. Летом, в самом конце августа. На каникулы я уезжала к матери в Ярославль. Маму к пенсии вдруг потянуло на садоводческие подвиги: на нашей небольшой даче, доставшейся нам после смерти деда, она развела целую плантацию. Посадила картошку, помидоры, огурцы, еще какую-то растительную белиберду. И я, едва приехав из Москвы, сразу же была отправлена вкалывать на этих шести сотках.
— Мам, ну чего ради мы тут убиваемся? — спрашивала я ее иногда вечерами, когда спина ныла от целого дня прополки и полива.
— А вот пойдут у тебя дети, будет им свое, полезное, без химии этой чертовой, — рассудительно говорила мать.
Я только фыркала. Какие дети? Я в те годы была абсолютной пацанкой, мечтала о карьере лихого журналиста-международника и никакого тихого семейного счастья себе даже не представляла. Собственно, мне и не с чего было его представлять — на фоне полного отсутствия личной жизни. Я не то чтобы считала себя непривлекательной, нет. Мне просто как-то неинтересны были все эти женские штучки — платья, локоны, каблуки. Мелкая от природы, я вечно носила мальчишеские рубашки в клетку, джинсы и кеды, временами вообще забывая, что на мне надето. И ребята с курса не то чтобы не проявляли ко мне знаков внимания — меня все любили, считали своим парнем, — но приглашать меня на свидания, кажется, никому и в голову не приходило.