— Алло, Юнкер на проводе?
— Какой еще Юнкер? — не поняла я.
— Поражаюсь вашей дремучести, товарищ фотокорреспондент. Василий Васильевич Юнкер, первый русский исследователь Африки, твой, можно сказать, предтеча.
— Привет, Андрей, — с улыбкой отозвалась я.
Мы встретились с ним на бульваре. Я нарядилась как идиотка, влезла в купленные тоже с журнальной зарплаты сапоги на шпильках, минут сорок пыталась как-то уложить волосы. Увидела его еще издали, взглядом выхватив из торопливой московской толпы высокую фигуру. Невольно залюбовалась широким разлетом плеч, спокойной уверенной силой, сквозившей в каждом его движении.
В голове билось совершенно ненужное — как он встретит меня? Обнимет? Поцелует? Скажет, что скучал? Что наше с ним расставание — почти на год — было дурацкой ошибкой?
То, что он увидел меня, узнал, я поняла сразу. Но когда я подошла ближе, он оглядел меня и протянул чуть насмешливо:
— Ты что такая нарядная? У тебя потом свидание, что ли?
И я до боли прикусила губу, прижала холодные пальцы к вспыхнувшим щекам и легко отозвалась:
— Угадал. Ну а ты как? Много прекрасных англичанок покорил?
Глаза Андрея тут же погасли, сделались холодными и насмешливыми. Лицо, передернувшееся было при моем появлении, разгладилось. Я на секунду отвернулась, провела ладонью по лбу, приказывая себе успокоиться. Собственно, я ведь и была ему всегда всего лишь приятелем, своим в доску парнем, так и не с чего было мечтать о чем-то несбыточном. Просто глупость, да и все. Забыли.
Мы пошли вниз по бульвару, рядом, не касаясь плечами друг друга. Андрей рассказывал о Лондоне, о том, что устроился там на работу в один из журналов, но навсегда связывать свою жизнь с Англией он не хочет. Со временем, набравшись опыта, вернется в Россию и будет строить карьеру здесь. Я слушала с интересом, кивала, задавала вопросы, рассказывала о себе. И в каждом слове, в каждой проведенной вместе минуте чувствовала фальшь. Все шло неправильно, не так. И это ясно было и когда шли рядом по улице, и когда сидели в кафе, смеялись, сталкивали бокалы с вином, и когда Андрей, прощаясь, сажал меня в такси, так и не поцеловав на прощание. Но почему-то не было никакой возможности все переиграть, переиначить, разорвать эту окутавшую нас атмосферу отчужденности. Все сложилось так, как сложилось, и ничего с этим поделать я не могла.
Тогда я не знала еще, что в тот зимний день мы задали нашим отношениям тон на долгие годы. Все последующие пятнадцать лет — до этого проклятого цунами — Андрей оставался для меня самым близким другом, самым родным человеком, старшим братом, неизменным помощником во всех начинаниях, каменной стеной и при этом не переставал быть возлюбленным. Да, я любила его, любила все эти годы, себе-то врать было бессмысленно. Любила сдержанно и безнадежно, понимая, что никаких шансов на счастливое воссоединение у нас нет. Что ж, это было ясно мне с самого начала.
Мы с ним разъезжались по разным странам, меняли места работы, строили карьеры, завязывали случайные романы, но неизменным всегда оставалось одно — в трудную минуту мы всегда находили время друг для друга. Это Андрей отпаивал меня виски после того, как мне пришлось неделю снимать последствия катастрофы на Фукусиме, это я каталась с Андреем по ночной Москве после того, как лопнули его очередные «отношения».
Иногда мне приходило в голову, что в целом между нами не было такой уж гигантской пропасти, как когда-то. Что теперь уже и я была москвичкой с успешной карьерой, не моделью с длинными ногами, нет, конечно, но вроде бы вполне привлекательной. Однако попробовать изменить статус наших отношений через столько лет казалось мне немыслимым. В конце концов, найти хороших друзей ведь куда сложнее, чем любовников. Именно это я себе и говорила долгие годы, вплоть до того весеннего вечера, когда Андрей поцеловал меня в саду госпиталя имени Бурденко.
Майская ночь вползала в окно, влажно дышала яблоневым ароматом. Вечером перед больничным отбоем я попросила не закрывать створку окна наглухо, и медсестра, обычно в ответ на такую просьбу разражавшаяся речью на тему того, как опасны могут быть сквозняки и как губительны в моем состоянии простуды, на этот раз почему-то послушалась. Может быть, потому, что вечер и в самом деле был теплым и просквозить меня ну никак не могло.
В палате было темно, лишь в щель под дверью просачивался тусклый голубоватый свет из коридора. Я лежала на своей трижды проклятой койке и чувствовала, как горло мне, словно едким дымом, заволакивает отчаяние — самым темным, самым кромешным. После этого злосчастного поцелуя я резко дернулась, отстранилась, и Андрей как-то смутился, тоже отодвинулся, откашлялся и сказал: