Он снова поцеловал меня, горячо, жадно, и я ответила на поцелуй. В груди у меня что-то судорожно сжималось, будто бы ледяной ком, распиравший ее все это время, теперь медленно таял. Будто бы вся та вода, что захлестнула меня в тот день в Таиланде, засела в груди, замерзла в ней, превратилась в глыбу льда, а теперь, тая, каплями стекала по щекам. Я слизнула одну из этих капель и в какой-то прострации пробормотала:
— Соленая…
— Что? — переспросил Андрей. А потом вдруг прижал мою голову к себе, прикоснулся губами к волосам и горячо пробормотал в висок: — Катька…
Мы так и сидели с ним на полу, стискивая друг друга руками так, словно боялись, что какая-то сила, стихийное бедствие вроде цунами, разметет нас в стороны, если мы только посмеем ослабить хватку. За окном медленно разгорался рассвет.
Из приоткрытого окна струится разноголосая какофония звуков с набережной. Скрипка, мандолина, чьи-то голоса, смех… Знакомый, веселый, суетный мир. Мы привыкли к нему, живем, дышим им, спешим куда-то, стараемся ни к чему не относиться всерьез, ничем не дорожить — чтобы никто не мог у нас этого отобрать. И невольно упускаем из-за своих страхов самое прекрасное, самое лучшее, что только могло с нами случиться.
Мне давно уже не восемнадцать лет, я много чего повидала в жизни и рассталась с юношескими романтическими иллюзиями. И все же я верю, что вот такая любовь — преданная, нерушимая, бескорыстная и глубокая — существует на свете. И если кому-то доведется ее встретить, это будет лучшее, что случится с ним в жизни.
Но как же часто бывает, что мы в своей вечной гонке, погрязшие в страхах, сомнениях, стереотипах, упускаем ее, не замечаем и спохватываемся, когда становится уже слишком поздно. И все же я твердо верю, что даже мимолетно прикоснувшийся к этому великому чувству человек никогда уже не станет прежним.
Где — то там, за горизонтом…
Рассказ
Щедрое летнее солнце, играя, плескалось в темном золоте зреющей дикой пшеницы. На горизонте темнели уходящие далеко ввысь островерхие горы. Потревоженный ястреб взмыл в небо и, распластав крылья, застыл в плотном, звенящем, насыщенном светом и теплом воздухе. Далеко внизу остались пышные облака, Ася сжала коленями лоснящуюся мускулистую спину гнедой лошади и полетела вперед.
В лицо рванулся молодой ветер, разметались по плечам волосы, стало легко, радостно на душе. Грудную клетку сдавил изнутри яростный бешеный восторг. Свобода!
Прищурившись от бившего в глаза веселого солнца, она увидела впереди стройную фигуру всадника, пригляделась — узнала. Пришпорила лошадь и понеслась вперед с удвоенной силой — скорее, к нему! Он медлил, обернувшись к ней, поджидал. Ася видела, как солнечные блики дрожат на его высоких гордых скулах, как блестят нетерпением глаза, подрагивают тонко вырезанные ноздри. Он звал ее, манил крепкой смуглой рукой к себе, и она, опьяненная радостью, солнцем, светом, летела вперед, не думая ни о чем.
Она догнала его у самой кромки поля, остановила лошадь, не в силах оторвать взгляд от его бронзового, такого мужественного, такого родного лица. Он спрыгнул на землю, подошел к ней, взялся за поводья гнедой лошади и посмотрел в ее раскрасневшееся счастливое лицо снизу вверх. Склонившись к нему, она ощутила его запах — крепкого, чистого, сильного мужского тела, теплого молока и пряных горных трав. Он взял ее руки в свои и сказал:
— Слезай! Са дог ду хо, Ася. Суна мел дукха йеза хо дог… Я люблю тебя больше жизни!
Что-то надсадно заскрежетало внизу, под вагоном. Металлически вздохнули составы, поезд вздрогнул, подался вперед, замер, снова дернулся и наконец медленно пополз прочь от станции. За окном проплыло облупленное здание вокзала, заплеванный перрон, лоток с мороженым, торговки с тяжелыми корзинами и закутанными в полотенца кастрюлями вареной кукурузы. Что-то неразборчиво просипела в динамик диспетчер. Загудел паровоз. Потянулись томившиеся в ожидании на запасном пути унылые грузовые вагоны.
Ася поморгала, все еще находясь под воздействием сна, потерла ладонью лоб, бросила взгляд с верхней полки вниз. За то время, что она спала, купе, половину дороги пустовавшее, наполнилось подсевшими по пути пассажирами. Теперь внизу, за столиком, намечалось скромное дорожное застолье.