Я приняла веру. Стала мусульманкой. Опустив все аспекты, скажу — с тех пор я точно была уверена, что все верящие, все праведные когда-нибудь встретятся в раю. То, что мы живем для той жизни, а не для этой, теперь казалось мне очевидным. Я обрела спокойствие и уверенность, зная, что, молясь за любимого, обрету его. Смогу вытащить оттуда, куда он, быть может, попал, умерев так страшно. Очевидным также теперь было и то, что вовсе не обязательно лишать себя жизни сейчас, ведь она в любом случае конечна. Мой любимый не хотел для меня такой участи, он хотел бы, чтобы я жила и была счастлива.
Помолчав, она добавила негромко:
— Мир вашему дому и душе.
Асин голос слегка охрип от долгой речи. Ночь уже утратила краски, поблекла, посерела. За окнами тянулись однообразные строения длинного бесцветного московского пригорода. В соседних купе уже открывались двери, невыспавшиеся пассажиры с полотенцами, переброшенными через плечо, занимали очередь в туалет. Проводник, позвякивая ключами, объявлял: «Граждане, через полчаса санитарная зона, поторопитесь!»
В предутреннем свете лицо девушки было бледным, осунувшимся, и только глаза, запавшие темными кругами, были живыми на этом застывшем, будто замороженном лице.
Любовь Петровна, шумно хлюпая носом, обхватила Асю своей упитанной рукой, притиснула к колыхавшейся в вырезе цветастого халата груди.
— Ох, девка, до чего ж тебе в жизни досталось-то! Горе ты горькое! Вот так-то вот мы суетимся, рвемся и забываем, что все под богом ходим, и никто свой срок не знает.
— Мда… — не нашелся что сказать Семен Иванович.
И вдруг в кармане у Вовчика загремел мобильник.
— Алло! — заорал парень, прижав трубку к уху. — Алло! Танька, это ты? Танька, как здорово, что ты позвонила! Что? Подожди, здесь плохо ловит, я сейчас попробую…
Он рванулся вперед, перепрыгнув одним махом через мощные колени Любовь Петровны, и дальше закричал что-то уже из коридора.
— Вы извините, — смущенно сказала Ася, — что я со своей историей влезла. Всех расстроила. Просто почему-то захотелось рассказать…
— А может, и правда с Нинкой-то помириться? — вдруг задумчиво промолвил Семен Иванович, ни к кому особо не обращаясь. — Что мы в самом деле маемся, два старых дурака? У меня язва, не дай бог — прободение, помру один в квартире, так и не найдет никто, пока не завоняю!
— Ох, да и не говори, — отозвалась, вытирая слезы, Любовь Петровна. — Так подумаешь: да ну их к лешему, детей этих с зятьями! Пусть творят что хотят, лишь бы живы-здоровы были.
Ася, откинувшись к стенке, прикрыла уставшие бессонные глаза и вдруг за секунду сморившего ее короткого сна снова успела увидеть залитое теплым солнечным светом поле, высокие колосья и стройную фигуру молодого всадника, протягивавшего к ней руки. Он белозубо смеялся, и солнечные зайчики плясали в его быстрых живых глазах.
— Танька моя приехала! — закричали вдруг над самым ухом.
Ася открыла глаза. В дверном проеме, шалый от навалившегося счастья, стоял Вова.
— Узнала у мамки, каким поездом я приезжаю, и приехала. Встречает меня на вокзале! А вы говорили… Эх вы… — бросил он Семену Ивановичу и, не в силах стоять на месте, опять бросился в коридор, рванул вниз оконную раму и высунулся в промозглую серость, стараясь разглядеть фигуру любимой девушки.
На усеянном пятнами откидном столике звякали друг о друга бутылки. Отрывисто закричал гудок. Поезд подъезжал к Москве.
Зал ресторана, в котором я сижу, уже почти пуст. Последним уходит похожий на английского лорда мужчина, напомнивший мне старого знакомого и тем самым невольно спровоцировавший этот вечер размышлений, воспоминаний и причудливых историй.
Работники приглушают свет, уносят на кухню остатки посуды. Ночь давно опустилась на вечный город, в котором сплелись в страстном объятии холодноватая и динамичная современная Европа и ленивый, причудливый, тысячелетний Восток. Город, в котором галдят люди, мерцают вспышками фотоаппаратов туристы, ревут автомобили и гудят проплывающие по Босфору корабли. Город, который стал моей шальной лицедейской душе домом.
Ночь подрагивает и дышит за окном. Где-то там, в этой ночи, встречаются и расстаются люди. Кого-то судьба сводит вместе — после долгих лет недопонимания, кого-то, напротив, разводит в стороны, несмотря на то что эти два человека, казалось, были самой природой вылеплены друг для друга. Я же, будто одинокий пересмешник, кричащий в этой ночи, впитываю в себя чужие истории, препарирую их у себя в голове, перетасовываю персонажей и сюжеты, разыгрываю свой вечный, нескончаемый спектакль. И актерами для него становятся все — и тот мужчина за столом, что привлек сегодня мое внимание, напомнив о прошлом, и девушка-официантка, что пересмеивается сейчас с кем-то в кухне, и люди, чьи силуэты мелькают за окнами домов напротив.