На следующий день Ачай разбудил их чуть свет. Дорога тянулась и тянулась, места становились все безлюднее. По пути больше не встречалось ни поселков, ни деревень. Даже пастухи со стадами перестали попадаться на глаза. Миша, периодически вспоминая, что на него возложены функции гида, выпячивал грудь вперед и с гордым всезнающим видом указывал вдруг куда-то рукой:
— Внимание на судне, справа по борту гора Белуха. Местная достопримечательность типа. Разные здешние духовидцы считают, что там находится один из входов в Шамбалу.
— И что это значит? — Тагильцев, прищурившись, вглядывался в сверкающую на солнце покрытую снегом горную вершину.
— Да хрен его знает, откровенно говоря, — ухмылялся Миша. — Ну типа страна призраков, что ли. Подземный рай. Но просто так его не увидишь, он типа как в другом измерении. Между прочим, туда тьма альпинистов лазает, и никто ничего не видел.
Ачай внезапно обернулся от руля и бросил сквозь зубы:
— Это нельзя! Нельзя приближаться — святое место. Духи накажут!
— Во-во, я и говорю, — закивал Грушин. — У местных лютый баттхерт на тему того, что туристы туда лезут. Но поделать-то они ничего не могут — конституция не запрещает, хе-хе. Только пугают — мол, большинство тех, кто туда забирался, потом погибли в течение года.
День клонился к вечеру, Миша сообщил, что до монастыря уже недалеко, когда они вдруг увидели на дороге человека. Пожилой сгорбленный мужчина в мешковатых домотканых одеждах шел по дороге, неся в руках множество полотняных сумок, до краев набитых разной травой. Ачай остановил машину и о чем-то поговорил со встречным по-алтайски. Затем вылез из автомобиля, открыл перед стариком дверь, и тот забрался в салон, сел рядом с Тагильцевым и Грушиным. От сумок его по всему салону распространился пряно-удушливый аромат.
Миша, ткнув Тагильцева в бок, прошептал:
— Интересно, ганжубаса у него там нет? — И затрясся в беззвучном хохоте.
У человека оказалось темное от загара маленькое иссохшееся лицо, выбритая голова под низко надвинутой шапкой, внимательные голубые глаза, прятавшиеся в паутине резких морщин, мозолистые, огрубевшие от работы руки. Лицо было сильным, властным — крупный нос, глубокие складки морщин, сбегавшие от него к узкому длинному рту, большой, высокий, пересеченный морщинами лоб, выдающийся вперед массивный подбородок. Самыми же удивительными были, конечно, его глаза — не слишком большие, чуть раскосые, но проницательные, глядящие как будто прямо в душу. Обосновавшись в машине, незнакомец коротко поклонился сидевшим и произнес с улыбкой:
— Доброго пути, странники!
— Здорово, дедуля! — отозвался Миша. — Ты местный? Не подскажешь, до монастыря, ну где Настоятель живет, далеко еще?
— Близко, через полчаса на месте будем, — заверил старик. — А на что вам туда? Туристы?
— Ну эт как сказать, — протянул Миша. — Вот приятель мой, — он кивнул на Тагильцева. — Дело имеет к Настоятелю монастыря. А я типа так, сопровождающий. Бодигард, ха-ха-ха.
— Да, мне нужно увидеться с ламой, — подтвердил Александр. — У меня к нему… дело. Очень большая просьба, одним словом.
«Просьба, значит», — отметил про себя Миша.
Незнакомец смерил Тагильцева внимательным взглядом.
— К Настоятелю многие приходят, кто с горем, кто с радостью, кто с вопросами… Только ведь лама, он ответов не дает, все ответы — внутри самого тебя. лама лишь помогает их увидеть.
— А вот скажите! — приступил к нему Михаил. — А правда, что этот самый лама может излечить человека от самой страшной болезни? Даже на расстоянии? Вот я слышал про одного там мужика, которого врачи буквально приговорили, а Настоятель типа возложил на него руки, четками пощелкал, пошептал чего-то — и все, тот живет себе, поживает до сих пор, и анализы у него прекрасные. Бывает такое?
— Бывает, — покивал старик. — Только ведь тут какое дело. Чтобы помочь неизлечимо больному, лама должен найти его душу, которая связана с телом больного лишь тонкой нитью. Но душа может и не захотеть пойти с ним обратно в мир людей…
— Почему? — резко спросил Тагильцев.
— Почему… — развел руками путник. — Кто-то не хочет возвращаться к земным страданиям, а кого-то и духи не отпускают… Если на человеке лежит тяжкий грех, низшие духи могут не захотеть с ним расстаться. Ведь ему назначены тяжкие страдания во искупление вины.
— То есть гарантии никакой, я правильно понимаю? — влез Миша.
А про себя подумал: «Ага, хорошо они тут устроились. Ты, типа, главное, верь, тащись к ним за помощью, башляй еще наверняка, а получится или нет — как духи решат».