Он уже было совсем собрался повернуть обратно, когда услышал где-то над головой голоса. Задрав голову, Миша увидел, что еще выше выстроена другая деревянная галерея, с ярко-красной крышей, края которой загибаются вверх. На ней стояли три послушника в оранжевых одеждах и что-то бормотали, делая пассы руками. Изловчившись, Миша сфотографировал и их, умудрившись не привлечь к себе внимание монахов. Впрочем, они, кажется, были полностью погружены в исполнение своего ритуала.
Один из них взмахнул руками, просыпал что-то вниз — Грушин отшатнулся, чтобы не попало на голову. «Мало ли что за дерьмо они там рассыпают». И вдруг… Мишаня глазам своим не поверил: словно повинуясь рукам монаха, совершенно чистое синее небо пролилось мелким дождем, а затем над скалами загорелась яркими, почти неоновыми цветами радуга. Несмотря на ошеломление, Миша успел заснять и ее, после чего ретировался с галереи, приговаривая про себя: «Ну вы, блин, даете, ребята! Интересно, а северное сияние они тут вызвать могут? А то могли бы офигенные снимки получиться!»
Вернувшись в каменные галереи, Грушин двинулся дальше. Иногда ему приходилось пробираться в полной темноте, иногда струящийся откуда-то сверху, вероятно, сквозь пробитые в камне отдушины, свет слабо освещал помещения монастыря. Пробродив некоторое время, Миша услышал отдаленные раскатистые голоса и ринулся вперед, на звук.
Стараясь ступать как можно тише, он приблизился к каменной арке, за которой открывалось просторное помещение, освещенное множеством чадивших светильников. Осторожно заглянув туда сквозь дверной проем, Миша увидел нескольких монахов в оранжевых одеждах. Все они стояли на коленях, монотонно повторяя слова молитвы на неизвестном ему языке. Один из монахов, вероятно, старший по субординации — Миша мысленно окрестил его товарищем полковником, — расхаживал по помещению, вслух читая что-то в толстенной древней книге. Остальные монахи хором повторяли за ним произнесенные слова.
За спиной полковника располагался пузатый золоченый шкафчик со статуэтками — алтарь, сообразил Миша. Продолжая нараспев произносить слова заклинаний, товарищ полковник разжег большую металлическую курильню, помещавшуюся в центре комнаты. Пламя вспыхнуло ярко-оранжевым цветом. Монахи поднялись с колен и принялись по очереди подходить к огню и протягивать полковнику маленькие прямоугольные хлеба.
Только тут Миша почувствовал, что живот его подвело от голода. Раньше он и не обращал внимания, как страшно хочется есть. Теперь же смотреть на эти лепешки, которые местные вдохновенные дураки, видимо, собрались принести в жертву духам, было мучительно. Он едва подавил желание окликнуть какого-нибудь монаха: «Эй, брателло, я голодный дух, явился за твоей лепешкой. Давай ее сюда и ступай с миром!» И сглотнул слюну.
Главный монах, окрещенный Мишей полковником, начал поочередно бросать хлеб в огонь, продолжая приговаривать что-то. Мишины глаза так и вытаращились — пламя, пожирая кусочки хлеба, меняло цвет, вспыхивало то изумрудно-зеленым, то насыщенно синим. Монах гортанно выкрикнул что-то — и пламя загудело, как будто отвечая ему. Грушин мог бы поклясться, что разобрал в его треске страшный, идущий откуда-то из глубин земли нечеловеческий голос.
— Мать твою за ногу! — выдохнул он и, отшатнувшись от арки, пустился наутек по каменным коридорам.
«Не, понятно, что все это фокусы, — размышлял он. — Но выглядит жутковато. Тут и впрямь немудрено крышей поехать. И жрать, как назло, ужасно хочется».
Петляя по запутанным коридорам, он снова наткнулся на освещенное помещение. Комната (или келья? — фиг знает, как они тут все называют) была пустынна. Однако в центре стоял накрытый стол. Мишин несчастный желудок скрутило спазмом, когда он разглядел блюдо с грудой лепешек, чашу с рисом, дымящийся чайник.
— О-о, приготовились закусить после дружной молитвы, — ухмыльнувшись, пробормотал Грушин. — Ну ниче, поделитесь со странником. Вы же люди святые, не жадные, значит.