— А ну свали с дороги! — рявкнул на него Миша, изо всех сил толкнул монаха руками и проскочил мимо него в помещение.
Комната, в которой он оказался, была просторной, но на первый взгляд казалась маленькой из-за низкого потолка и стен, окрашенных темно-красным. Со стен на Мишу глянули уже знакомые замысловатые узоры, сквозь линии которых проступали странные лица и силуэты, химеры или саламандры, черт их разберет. По углам комнаты курились в жаровнях какие-то ароматные травы, от которых у измученного Грушина немедленно закружилась голова. Изваяния Будды вытаращились на него всевидящими огромными глазницами.
Однако любоваться местными красотами было некогда — посреди комнаты на циновке лежал Тагильцев. Его бескровное лицо было запрокинуто к потолку, из приоткрытого рта вырывалось сорванное дыхание. Чуть поодаль на приземистой табуреточке невозмутимо восседал лама Санакуш и перебирал сухо пощелкивающие каменные четки. У ног его терлась большая черная кошка.
— Ага, вот, значит, где ваше логово, шарлатаны! — заорал Миша. — Что, думали, не найду? Не на того напали!
Он кинулся к Александру и принялся трясти его за плечи.
— Саня, Саня, очнись! Ты что с ним сделал, гипнотизер хренов! — зыркнул он глазами на ламу. — Да ты же еле держишься. Чем он тут тебя обкурил?
Тагильцев, ухватившись за его плечо, с трудом встал на ноги, пошатнулся.
— Пошли отсюда! — поволок его к выходу Миша. — Это ж надо, сам же тебя сюда завез. Ну теперь ничего, теперь я просек, что за делишки они тут обделывают. Заманивают в свою секту, гипнотизируют, наркотой пичкают…
— Подожди, — с трудом пробормотал Тагильцев. Он обернулся к ламе.
Тот с легкой улыбкой смотрел на друзей.
— Возможно, ты сочтешь правильным прислушаться к словам своего спутника, — произнес он. — Если же нет… Приходи, и я помогу тебе. Но помни, о чем я тебя предупреждал.
— Он запомнит, он все запомнит, я уж постараюсь, — с угрозой в голосе заявил Грушин. — А что забудет, так я напомню. И ментам кое-что про ваши упражнения тут расскажу. Посмотрим, как вы тут запоете, когда к вам ОМОН явится. Он вам устроит маски-шоу, сучьи вы морды!
— Замолчи, — тихо попросил Александр. — Ты не понимаешь…
— Ишь, запудрили мозги мужику, — сокрушенно покачал головой Миша. — Ниче, Саня, ща примем на грудь, у тебя сразу вся эта хрень из башки повылезет. Пошли, пошли.
И, сграбастав обессиленного Тагильцева за плечи, поволок его в коридор.
За окном дышала холодом горная ночь. Александр, обессиленный, ничком лежал на тахте в домике Кары. Час назад сердобольная хозяйка принесла ему кружку алтайского чая, пообещав, что он поможет гостю восстановить силы. Этот местный чай был похож, скорее, на кашу или суп-пюре. Всезнающий Грушин объяснил, что делают его на основе особым образом прожаренной и измельченной ячменной крупы, а затем добавляют топленое масло и черный чай с молоком.
Звучало все это не слишком аппетитно, запах от густого напитка тоже шел тяжелый. Однако, сделав всего несколько глотков, Тагильцев и в самом деле почувствовал себя лучше. Дрожь, сотрясавшая тело, отступила, ноги и руки согрелись, к лицу прилила кровь. Все еще стоявшие перед его глазами страшные видения как будто поблекли. Дыхание стало ровным, и в голове снова прояснилось.
Миша Грушин не преминул воспользоваться тем, что состояние Александра улучшилось, и тут же разразился речью, обличающей засевших в монастыре хитроумных манипуляторов.
— Видал одного аферюгу, — Миша распалился не на шутку, тряс бородой и бешено жестикулировал. — Общину основал в деревне под Рязанью. Я, говорит, пророк Ярило… Или еще какое-то там Дурило, не помню. Ну тоже фокусы-шмокусы, предсказания будущего, трали-вали-пассатижи. Народ к нему пер как заведенный. Особенно, понимаешь, у кого жизнь не задалась — жена там ушла, муж-пропойца, дети-дебилы, начальник — падла африканская. Униженные и оскорбленные, на хрен. Он их всех типа благословлял и к себе принимал. Но не за так, а если пожертвуют бабло на благоустройство общины. Вкалывать заставлял, как цуциков, а жрать одну морковь. Типа не фига тут, голод помогает душе очиститься. А кто помер от такой жизни, тот, значит, нечистый был, грешник закоренелый, — и плакать не о чем.
— Миша, погоди, — попытался прервать его Тагильцев.
— Ты лежи, лежи, приходи в чувство, — успокаивал его Грушин. — Хрен знает, каким дерьмом тебя этот далай-лама обкурил.
В комнату сунул было нос шустрый сын Кары, но Миша прикрикнул на него: