Грушин, помедлив немного, выскользнул из кабинета вслед за ним и поспешил за врачом по коридору. Черт знает почему, но ему показалось, что этот звонок имел отношение к Елене.
Сергей Антонович взбежал по лестнице, заспешил по коридору и свернул в палату. И Миша, нимало не сомневаясь, ринулся за ним.
В царившей в помещении суете никто не обратил внимания на застывшего в дверях Грушина. Один из хитроумных медицинских приборов у кровати протяжно гудел, по черному экрану его бежала ровная светло-зеленая полоса. Несколько человек в зеленых форменных костюмах сгрудились у постели больной. Сергей Антонович решительно отодвинул кого-то и протиснулся к самой постели. Без лишних слов он вытянул вперед руки, и медсестра натянула на него стерильные перчатки.
— Кислород, — скомандовал он. — Хорошо. Что с давлением? Пульса нет…
Миша не понимал и половины слов, которые до него доносились. Ясно было лишь, что происходит что-то очень плохое. Ему стало страшно, очень страшно, и как-то щемяще-тоскливо. Как будто что-то, о чем он не хотел знать, насильно проникло в его жизнь, встряхнуло и поставило перед фактом — вот она я, смотри, я существую! Этим чем-то была смерть.
Он вспомнил о Тагильцеве, который сейчас черт знает где испытывает эти мучительные операции, которые проводит над ним долбаный лама, якобы помогая ему спасти любимую. А она здесь, умирает, и ничем он не может ей помочь и даже не может быть в эти последние секунды рядом с ней. И он, Миша Грушин, вынужден будет сообщить ему, что ничего не вышло, что Елена умерла. Как в том проклятом сне: он вернется, а его возлюбленной уже нет. Мать твою, да что ж такое! Как же тошно на душе!
— Адреналин! — отрывисто выкрикнул Сергей Антонович. — Еще!
Кто-то осторожно сказал:
— Сергей Антонович, семь минут…
Тот несколько секунд смотрел перед собой, затем стянул со рта матерчатую маску и произнес:
— Все!
— Это все! — произнес Сергей Антонович и стянул с лица медицинскую маску.
Затем развернулся и двинулся к выходу из палаты. На ходу он окинул застывшего у двери Грушина коротким взглядом и произнес:
— Выйдите в коридор. Вам нельзя здесь находиться.
Впрочем, следить, последовал ли настырный визитер его указанию, врач не стал, а просто вышел из палаты. Оставшиеся у постели люди в форменных костюмах что-то еще проделали с приборами, видимо, отключили, и тоже начали по одному покидать помещение.
«Наверно, для мертвых у них тут особая бригада. Сейчас вызовут», — рассеянно подумал Грушин. Подбородок его так и прыгал вверх-вниз, губы тряслись. Он в смятении скомкал бороду в кулаке.
Ему мучительно жаль было умершую так нелепо, так рано девушку. И оставшегося где-то в дебрях Горного Алтая Тагильцева, который все еще верит дурящим ему голову проходимцам, не зная, что любимая его уже мертва. А может, он уже знает, может, лама этот чертов — проходимец он там или реальный духовидец — все же устроил ему это решительное испытание, а Александр его не выдержал, не смог.
И сам он, Миша Грушин, тоже оказался бесполезен. Сколько бы там ему чудес ни показывали, сколько бы видений в голове ни крутили. А не смог он заставить врачей вернуть Елену к жизни. Может, орать надо было, ногами топать, кидаться тут на всех, голосить:
— Если вы ее не вытащите, я тут всех вас урою!
А он просто стоял и смотрел, как леди Елена… Миша потряс головой — что-то совсем он уже крышей поехал. Не леди Елена, а вот эта самая Ленка Асеева, неплохая, наверное, девчонка, умирает. И ничего не сделал…
Ко всему прочему Мише стало решительно жалко себя. В конце концов, он не подписывался играть какую-то роль в этой драме, тратить свои эмоции, переживать. А главное, ради чего? Ради вшивых двадцати тысяч, четверть которых он в первый же вечер спустил в автоматы? Нет, ну, положим, не вшивых, но все равно… Или ради осознания, что приобщился к чему-то настоящему, чистому, высокодуховному? К чертовой матери, он и на фильмы-то с трагическим финалом никогда в кино не ходил, щадя свою тонкую душевную организацию. А тут его буквально заставили быть свидетелем чужих страданий. Миша сдавленно всхлипнул, сердясь на себя за неподобающую его виду и комплекции бабскую чувствительность.
Последний санитар вышел из палаты, окинув Грушина равнодушным взглядом, и он остался один, если не считать, конечно, мертвой девушки на кровати. Миша медленно приблизился к ней, затаив дыхание и прилагая колоссальные усилия, чтобы не зажмуриться.
До сих пор ему еще не доводилось видеть мертвых. То есть нет, доводилось, конечно, на всяких похоронах официальных лиц, на которые его отправляли от очередного издания, где он подвизался до поры до времени. Но там были чинные благообразные покойники — загримированные, наряженные в костюмы, все в цветах и траурных лентах. Они и на людей-то похожи не были — так, восковые фигуры мадам Тюссо. А эта женщина еще несколько минут назад была жива, сердце ее билось, и вдруг…