За ужином мама вспомнила, что подписала отпуск на август.
– Мало две недели, – вздыхала бабушка. – Приедешь – уже назад надо.
– Переезжайте, будет год вместо недели. Рано или поздно я найду кого-то… а может, уже нашла! Замуж выйду, ребенка заведу – еще реже буду ездить. Это ты понимаешь?
– Чё реже? Куда реже?! К нам же иво повезешь. За солнцем, за огурцом свежим. Переезжай… скажешь… Дед, думаешь, поедет? Прикипели уже. Свой угол, все свое. Не вижу я, чтоб ты тут довольна была, не вижу.
– Это мне не повезло. Лично мне. Понимаешь?
Бабушка не спорила.
Лишь одно за эту неделю в ней переменилось: стоило кончиться сериалу, и она шла на балкон с чаем – час могла простоять, глядя с высоты на город. Мама сидела рядом, вязала. Ночь спускалась – тогда уже, наговорившись, расходились спать. Что-то вроде своей деревенской лавки бабушка наладила на балконе.
Сегодня маму заменил я – растерянный и напуганный:
– Ба, слышишь, у меня в настольной лампе лампочка пропала. Вы когда мылись, я домашку делал, – все было на месте. Теперь пустое гнездо.
Я тер ладони о майку, а они не просыхали… осип, не узнавал свой голос.
– Домовой изгаляется. Шибко много иво стало. У Маруси так было, что ни день – ложки нет, платочка, и непременно красного, они любят яркое. Дальше хуже будет. Шуметь станет ночами, одеяло стаскивать. То такая напасть.
– Ты их видела? Или Маруся твоя?
– Не. Их не видят. То, что домовой рыжий, с бородой и ростом с ребенка, – все брехня. Он може так – тенью на стене ляжет. Оно другого роду, не нашего.
Я озяб, вспомнил тень от плафона через всю стену… нет, лампа тут, конечно, ни при чем.
– Что делать-то? Правда в церковь идти?
– Умаслить иво надо. И понять, чё он взъелся. Чё-то было иму обидное, чем-то вы досадили.
– А чем можно?
– Много чем. – Бабушка жевала спичку, думая вслух. – Первым мамин тапок пропал. На ее он зуб точит. Это когда было?
– Утром, как за дедом на вокзал ездили.
– Утром вы тапок не нашли, стянул он иво ночью, а зло затаил с вечера. Чё вечером было? Вспоминай.
Минуту я чесал затылок, совсем отчаялся.
– Вспомнил! Перестановку делали на кухне. Как раз накануне.
Бабушка развела руками, чуть не скинула чашку с перил.
– Перестановку… Домовые за печью живут, чтоб тепло и едой пахло. Тут, в городе, он на кухне был, у плиты, у батареи, в углу теплом. Вы, поди, и ругались, пока двигали, – мама насела, а тебе лень. Дед такой же, все через крик.
Ругались. И я вспомнил угол, в который удалось втиснуть шкаф, а под окном выкроить место для нового кресла.
– Он в том углу и жил, а вы согнали, – подхватила бабушка. – А от ругани они дуреют. Все, как дети, перенимают – сами навроде ворчат и пакостят… И дед до кучи приехал – незнакомый иму, чужой, пахнет по-иному.
Решили так: кресло я отодвину, чтобы за ним мог поместиться условно жирный кот. Уложу туда сала и конфет – на тарелку, красиво. И маме ни слова – не верила она в фольклор.
– У Маруси домовой огонь в печи разводил загодя. Придут с мороза – уже тепло. Когда у ей мама умерла, Маруся молила иво вернуть ее на минуту, слово сказать последнее – вернул, в зеркале. Они, если хотят, все могут. Но только если хотят, если по-хорошему с ими, по-доброму.
Внизу вдоль улицы гасли витрины палаток и обрастали решетками. То на одну, то на другую вешали ночной замок. С ржавым протяжным скрипом ракушки гаражей распахивали пасти, глотали вечерние машины и тоже получали по замку.
Я сходил на кухню долить бабушке чаю, вернулся и застал на балконе маму.
– Так приезжайте зимой, раз хочет. Ты хочешь зимой? – Бабушка взяла у меня чашку. – В прошлый январь, в праздники, вышла на двор… верите, как в сказку. Накануне дождь лил, развезло, а в ночь морозы. Выхожу – деревья обледенели, орех наш, как леденец, всё в стекле, аж звенит. И снег валит. Так красиво, царица небесная… а люди топят, дымом тянет, костром… Ну как описать… А потом деревья ломаться стали, не держали веса. У Маруси груша, у нас черешни, у кого что.
Бабушка глядела на иглу телебашни, на обсыпавшие ее разноцветные искры, а в глазах ее отражался деревенский январь, лед декораций под сахарным снегом.
И мама надеялась сманить ее сюда – к ржавым ракушкам?
Поезд бабушки отходил вечером. Комнаты залило топленое солнце, июнь вошел в права лета и грел щедро. Тайком бабушка дала мне сала, конфет с горкой – и пока отвлекала маму, я наводил красоту сервировки за кухонным креслом.
Присели на дорогу: мало, считаные секунды, – кого мы обманываем?..