Снова бабушка заходила на эскалатор, крестясь и причитая. Снова воротила нос от чебуреков. Вдвое пришлось согнуться, чтобы обнять ее напоследок. Дед прежний остался, а она усохла. И не было так тоскливо две недели назад, когда прощались с ним, словно теперь они уезжали вместе.
Пройдет не так много лет, бабушка умрет, и с тех пор маме будет сниться, как она едет в деревню – из ночи в ночь, с дрожащим стаканом в подстаканнике. Многие так до конца жизни сдают экзамены, а маме достался вечный билет в плацкарт.
Дома мы оба ходили как в воду опущенные. В комнатах царила тишина старого чемодана. Лишь к ночи оттаяли, мама заварила чай и надолго замерла у перил балкона. Казалось, она смотрит в подзорную трубу на нашу деревенскую лавку. Чай дымился, а как остыл, мама послала меня долить кипятка.
На кухне под ворчание чайника я вдруг вспомнил… подошел к креслу, заглянул за него, оторопел… опять я тер взмокшие ладони о майку… упал в кресло, вскочил, свесился между спинкой и подоконником. Вместо тарелки с нарезанным салом и конфетами на полу аккуратно в ряд лежали мамина тапка, чайное сито, рулон фольги, спички и лампочка.
Чайник свистел. Струя пара била из носика и завивалась петлей.
Я ничего не взял, оставил, где лежало, – мысли как метлой вымело. С чашкой в руке я дошел до чайника, плеснул кипятка и зачем-то достал еще одну конфету, вернулся к окну, опустил за кресло – просто так.
Мама уже достала свое вязание, уже сидела в углу балконного топчана. Небо остыло, продавилось вогнутой крышкой. Что она там видела в темноте на своих спицах? Все глаза поломает. Надо провести сюда свет, только я не умею.
– Тут поставь, – указала на подлокотник.
Стараясь не расплескать чай, я смотрел только на него и не сразу увидел… бабушку. Не сразу поверил, что вижу… Она переминалась с ноги на ногу у перил, жевала спичку. Тоже с чашкой, тоже пар по ветру и взгляд поверх крыш.
– …Не, дочка, ты путаешь – печь была меж ваших комнат с Толиком, чтобы обе топить. Так все делали.
Задумчивая, погруженная в воспоминание, бабушка почесала за ухом. Я сглотнул, тоже тронул мочку и сел рядом с мамой. Где-то внизу тонко, пронзительно, как ребенок, закричала птица, а бабушка говорила, не замечая ее:
– Дверца топки до сих пор посреди стены. Мы поверху белили, по дверце. Забыла?
– Да, – согласилась мама, ловя спицей петельку. – Помню, Толик о нее обжегся.
– Об че той Толик только не обжегся. – Бабушка махнула. – Раз проволоку скрутил и в розетку сунул. Хватило ума. Как цел остался, царица небесная? Коля, помнишь, розетка обуглилась у кровати?
Отряхивая руки, на балкон вышел дед:
– Тапок моих не видели?
Я с ногами задвинулся вглубь топчана, обхватил колени. Проклятый домовой… последняя конфета была лишней. А в маминых глазах ни тени удивления, обычный вечер, всё на своих местах. Абсурд. Спрашивать ее о происходящем не имело смысла – для мамы все шло своим ходом. В уголке ее губ темнел след шоколада, у чашки на стуле лежали два мятых фантика. Мама щурилась, у глаз теснились морщины… тихие уставшие мамины глаза не видели чуда. Лишь в отражении их что-то сыпало, белое, точно она смотрела на… снег. Это валил снег! Я отшатнулся, вскочил с топчана…
Но топчана не было – была обычная табуретка. На нашей деревенской кухне их стояло две, еще четыре – на дворе за обеденным столом. Но сейчас, зимой, все шесть выстроились у стенки, а сбоку сторожем возвышался красный баллон газа – раз в месяц их развозил грузовик с железными сотами вместо кузова.
Капля пота стекла за шиворот, другая обогнула висок и смочила щеку. Сердце билось в горле. Кричала птица – раз, другой, пока ей не ответил петух, сердитый, что разбудили.
– Коля, дров нанеси и начинай топить уже, – велела бабушка, вынув изо рта спичку.
– Там хватит. Дверь завалило, все равно не выйти.
– Ну топи. Чё ты ждешь?
Нехотя, скрипя полом, так и не найдя тапок, дед отправился в комнату. Выходя, прихватил с подоконника газету.
– Коля, затопи сперва, потом читать будешь. – Бабушка села подле мамы с чашкой, стянула платок, распустила жидкие седины по плечам и долго расчесывала. Поглядела на мамино вязание, в котором ничего не смыслила, уставилась в окно и задумалась вслух: – Завтра к Марусе надо. Траншею будем рыть или что? Ума не приложу. Как зима – хоть плачь. Ладно… доставайте тазики, схожу за чистым – надо телевизор смотреть.
Я подошел к окну, коснулся лбом ледяного стекла и с трудом различил на дворе обеденный стол, похожий под снегом на стог сена, а за ним – черную громаду ореха.