Золотая пыль
Осень
В самом начале девяностых мама еще дохаживала в НИИ, с папой они разъехались, но не развелись – ждали ветра с моря, и мы с ней оказались в нашей однушке на пятнадцатом этаже с видом на телебашню. Прекратилась кухонная ругань и крики папы: «Ельцин – подлец! Просрали страну!» Политика маму не заботила, и это нервировало отца. Вечерами он остывал, хотел мириться, сажал маму себе на колени, и она сидела растерянно, как маленькая. Когда расстались, стало легче, но сочувствие родни и маминых подруг утомляло меня. Созваниваясь с папой, я запасался бумагой и фломастерами, чтоб не терять время даром, и часами слушал о загнивании науки; он был физик-ядерщик.
Тянулась московская осень – вечный зонт в руке и запачканные ботинки. Рыночные развалы на фоне городской слякоти цвели пышно, но бледно, словно тряпье полиняло еще в пути к рынкам. Ярче всего смотрелись большущие клетчатые сумки под прилавками, как фундамент торговли.
Новинкой того года от властей стал ваучер – десять тысяч рублей, упрятанные в радужную бумажку, похожую на деньги. Превратить его в наличность можно было лишь со смекалкой и долей удачи. Мама долго думала и поступила самым верным образом – вложила в «МММ». Из всех возможных предприятий мы выбрали это, отстояли длиннющую очередь и взамен наших условных двадцати тысяч получили другие бумажки, тоже похожие на деньги. В «МММ» можно было звонить по особому номеру, где женский голос сообщал текущий курс. Два раза в неделю он подрастал, но я звонил ежедневно и строил планы. Слово «пирамида» для нас было сугубо из области геометрии.
По телевизору шла французская комедия. Мама уверяла, что в таких объемах Франция может снимать их только по госзаказу России. Я спустил с холодильника гриб в банке: моей обязанностью было подливать заварку и сыпать сахар. Гриб распух, слоился – когда-то он вырастет в нечто вроде головы профессора Доуэля, и с ним еще и говорить надо будет.
Комедию сменил «Взгляд», мама вполголоса нахваливала Листьева, и я разглядывал лицо этого человека в больших очках, с большими усами и гадал, за что его любят и она, и все ее подруги. Зазвонил телефон, нехотя она пошла в прихожую. Если звонили по межгороду, мама говорила громче, словно в такую даль надо было докричаться. Вернувшись, съела конфету, чтоб успокоиться, и сообщила, что к нам едет дядя Толя в компании двух друзей – сутки погостят и дальним рейсом отбудут на заработки.
– На север… артель… старатели… прииски… – с недоумением повторяла она.
Дядю Толю я помнил выпившим, краснолицым и кучерявым. Он учил меня чистить воблу: мы садились за стол в деревенском дворе, расстилали газету, я потрошил рыбок, выискивая икру, а для него главным было пиво – пару раз он давал мне хлебнуть из своего стакана, но я не оценил благородной горечи. Когда собирали картошку, дядя Толя шел первым и поддевал лопатой землю, бабушка с дедушкой и мы с мамой копошились следом. Добрую часть урожая он же и забирал.
Вечерами деревенские рассаживались по лавочкам, «балакали», как это называла бабушка. Уже ночью, глянув на часы, она охала и гнала деда спать, по всей улице зазывали детей, а те просились остаться и подкидывали веток в костры. Старики не торопились, лузгали остатки семечек, подолгу прощались с соседями.
Неделю спустя дядя Толя зашел в прихожую и повалил свои сумки одну на другую, от него пахло вокзалом, потом и спиртом. Он обнял меня, чмокнул, оцарапав щетиной. В кудрях дяди Толи белела седина, мама первой ее углядела.
– Это все Софа, – пояснил он.
Софа, его жена, осталась дома.
Вслед за ним порог переступили два сутулых немолодых мужичка, они стеснялись меня и шагу не ступали, если мама не подгоняла. Погода стояла промозглая, на подъезде к Москве каждый натянул все, что вез, – на дяде Толе слой за слоем сидели майка, рубашка, свитер и джинсовая куртка с меховой подкладкой. Так эти смельчаки, выросшие под южным солнцем, готовились к северам. Я разглядывал их и видел не охотников за золотом, а работяг с опухшими пальцами. У дяди Толи эхо колонии откликнулось на каждом пальце буквой его имени, а кисть украсило восходящее солнце, похожее на школьный транспортир. Меж тем за следующий день этими руками в нашей однушке было починено все, что шаталось, подтекало и поскрипывало. Папа в прежние годы месяцами чинил смеситель.
Вечер провели на кухне. Дядя Толя достал деревенского сала, солений, мама выставила бутылку свежекупленного амаретто – ненадолго его реклама затмила все прочие. Но вкус миндаля и абрикосовой косточки был навязчив, гости морщились, вспоминали сельские погреба. Дядя Толя оказался самым молодым и неожиданно главным – он был и громче, и острее на язык, слово «харизматичный» еще не вошло в моду. Лица у всех троих в чем-то остались детскими, какое-то неутоленное любопытство проступало в них, точно мир недодал каждому и так и останется закрытой витриной.