Амаретто убывало и уже не казалось приторным, будущие старатели налегали на него стопочками, закусывая маринованным чесноком. Сколько мама ни расспрашивала о приисках, о скором будущем, а разговор клонило в прошлое. Я уходил, возвращался и смотрел на нее, глаза у мамы были на мокром месте – не могла вспоминать о деревне спокойно. Сельских людей, обосновавшихся в городе, было немного – в моем классе ни одного, хотя негласно считалось, что Москва вбирает все масти.
Троицу уложили на кухне. Утром, к общему удивлению, обнаружилась пропажа сала – солидного куска, недоеденного накануне. Дядя Толя с напарниками искали его в шесть рук по всем углам и сумкам, пока я тихонько, мимо мамы, не упомянул о нашем якобы домовом. Тут же все поиски прекратились. На сало махнули рукой, кивнули мне и с мамой эту тему не поднимали. Редко я встречал такую солидарность.
Перед отъездом дядя Толя выманил у мамы конфеты, припасенные на Новый год, а в короткую пробежку по магазинам докупил сигарет, лекарств, и в складчину все трое решились на бутылку амаретто. Посидели на дорожку. Меня на вокзал не взяли, и уж я домыслил толкотню, вонь мазута и поезд, темно-зеленый, увезший троицу в сибирскую зиму. Их ждало пятеро суток пути.
Зима
Февральское солнце слепило, снег хрустел. Вернувшись из школы, я нашел в ящике извещение о телеграмме и дозвонился до почты, где сообщили, что телеграмма с Севера и речь о деньгах. Решил сообщить маме, звонить ей на работу полагалось в крайнем случае, – она выслушала, догадалась, что дядя Толя наконец заработал и прислал немного, как обещал.
Я поел наскоро, ушел гулять и, хоть было холодно, добрел до видеозала на краю парка: в окне виднелись три ряда стульев перед телевизором. Расписание висело то же, что всю неделю: «Полет навигатора», «Доспехи бога», «Рокки-3» и «Горячая жевательная резинка», куда пускали только взрослых. На фильм отводилось два часа, стоило удовольствие – рубль. Я выпрашивал у мамы эти рубли и знал весь репертуар, из-за чего поездка дяди Толи на прииск рисовалась приключением в духе голливудского Клондайка. Оттуда он должен был вернуться с новой женой, шрамом на щеке и мешочком денег, чтобы организовать у себя в глубинке что-то вроде Америки с местным колоритом.
Из парка я вышел к рынку. Мама ходила сюда со своими весами – недоверие всех ко всем было общепринятым. Несмотря на старания, она регулярно приносила домой пару гнилых картошек, запрятанных поглубже. В сердце рынка торговали шмотками, кое-где джинсу разбавляли палатки с видеокассетами – тут работал маленький телевизор, у которого толпилась детвора, тоже своего рода видеозал.
Уже на периферии рынка, последней линией обороны, тянулись ряды бабулек, укутанных в платки, точно стога сена. Разложив на газетах что не жалко, они притаптывали, и я не понимал, как можно вытерпеть целый день на холоде, – я полагал, у них есть некий способ переносить непогоду, какое-то наработанное годами умение.
У последней палатки гремела «Фаина», рядом на ящике сидела девочка лет шести в валенках, с гармошкой и пакетом для мелочи: хмурилась, как все усердные дети, пытаясь подобрать ноты. Я прошел мимо и навсегда возненавидел группу «На-На».
Маму застал в дверях – она отпросилась с работы забежать на почту пораньше. Денег дядя Толя не отправил, а просил выслать, и она ходила перевести, сколько могла. Ближе к вечеру нажарила семечек, по телику опять крутили что-то французское, сидела молча. С недавних пор мама нашла халтуру: шила платья для кукол, в моей комнате росли их стопки, доходило до нескольких сотен, и выглядел этот склад лилипутской одежки жутко. В последние месяцы мама принимала какую-то добавку для общей бодрости, запивая ее на ночь стопкой амаретто.
Пока она отходила ко сну, я прихватил фломастеры, полотенце с кухни и позвонил папе. Он и несколько его коллег по институту устроились ночными сторожами на подмосковную базу и посменно несли вахту. Папа выдал мне график дежурств, и я звонил в начале ночи поболтать. Разговоры тянулись долго, и, чтобы руки были свободны, я приматывал телефонную трубку к голове полотенцем.
Весна
Весна пришла незаметно – обычно топчется на пороге апреля и только в мае шагнет ближе, но эта была ранней. Проснувшись, я поспешил намолоть маме кофе. Пока завтракали, она напомнила, что до обеда надо вымыть окна – потом приедет дядя Толя и будет некогда. Он возвращался один, с победой, и обещал гостить неделю.