На перроне я увидел его издали. С большущей поседевшей бородой, он шел, закинув одну сумку за спину, а другую нес в руке и кренился под ее тяжестью. На дяде Толе были те же сто одежек, что и осенью, только поверх всего красовалась дубленка с меховым воротником и на ногах сияли белые кроссовки. Он шагал не спеша, по-хозяйски и так же без спешки поглядывал вокруг, будто примеряясь: влезет в его сумку вокзальная башня или нет?
Дома он украсил стол высокой молочно-белой бутылкой ликера с пальмами на этикетке. Выпили за приезд, мама еле пригубила и весь вечер избегала даже смотреть на свою рюмку. Пока варился борщ, дядя Толя сбрил бороду и теперь выглядел похудевшим, выбеленным, но в глазах сияла веселая злоба. Денег привез, должно быть, миллионы – я стеснялся спрашивать, и мама настрого запретила. Дядя Толя допросился у нее разрешения курить на кухне, сел на подоконник, вытянул вдоль него ногу и оглядывал двор с чередой проржавевших за зиму гаражей и иглу телебашни на горизонте. После принялся разбирать сумки и одной из первых извлек связку кореньев вроде женьшеня, которые думал продать в столице. Многие работяги везли их, рассчитывая на хорошую сделку.
Следующим вечером мы отправились с ним вдвоем в видеозал смотреть «Терминатора». Взяв пару пива, дядя Толя прикончил его в полчаса и зевал до конца сеанса. Когда вышли, на улице смеркалось. Я захлебывался от эмоций, а он скучал, хотел подышать, и мы отправились домой, огибая весь район. Он шел и принюхивался – все ему пахло иначе, дразнило, не подпускало, словно в придачу к деньгам требовалось тайное слово, которого дядя Толя не знал. В оставшиеся дни он жадно скупал технику и шмотье, избегая рынка и маминых речей с ее извечной экономией. Отдельную сумку отвел под подарки и дюжину бутылок бальзама Биттнера для бабушки.
Коренья с севера мама никуда не пристроила. Выяснилось, что это непросто, нужны сертификаты, нужно ждать, а дядя Толя уже считал прибыль. Настроение у него испортилось, и с тех пор все ее предложения он принимал в штыки. Лишь за день до отъезда прогулялся по рынку. Мама хотела показать, как лихо там улетает товар: пригнать бы партию тех же джинсов и сбыть. Но груды тряпок на прилавках, толкотня и молдавский говор не впечатлили дядю Толю.
На вокзале, прощаясь у дверей вагона, он обещал звонить, обещал доехать до бабушки, а к нам нагрянуть через год, если карта ляжет. Краснолицый, уже захмелевший на дорожку, он обнял меня, чмокнул и оцарапал щетиной. Мне казалось, он настолько богаче нас, что эту разницу не восполнить. И видеомагнитофон с музыкальным центром, так и не распечатанные, которые неделю стояли в нашей прихожей, стали для меня почти живыми, почти родней.
В опустевшей квартире мы с мамой прибрались и вспомнили, что так и не вымыли окна. Теперь почему-то нам обоим это далось легко и просто, словно сил прибавилось.
Ближе к ночи я позвонил папе, уже не на вахту, поскольку и его, и других физиков-ядерщиков из сторожей уволили. В начале весны склад ограбили, вор беспрепятственно прошел линию защиты из доцентов и кандидатов наук и прихватил все, что смог унести один не озабоченный спешкой человек. Это была смена папиного коллеги – он тоже часами болтал по телефону с дочкой.
Лето
К середине лета жара ненадолго спала, улицы остыли, горожан вымело на дачи и побережья. Я смотрел с балкона на безлюдный двор, на детский сад, тихий и опустевший. Сосед намывал свою новенькую «тойоту» в распахнувшем пасть заржавелом гараже. Уже второй раз за день я позвонил в «МММ» узнать курс. Мамин интерес к этому поостыл, но она рассказывала, как самые расторопные на ее работе уже занимали, чтобы прикупить еще «МММ».
Новости о дяде Толе долетали редко, но к концу лета мы знали наверняка, что деньги с приисков спущены – гости шли потоком, и каждый брал по крупице золотой пыли. Праздник не утихал несколько месяцев, а только прятался от гнева тети Софы. К бабушке дядя Толя приехал уже без денег, снова за картошкой, из дюжины бальзамов Биттнера довез пару. Сил на новый рывок за золотом не нашел, не легла карта. Пару раз я видел его, когда гостил в деревне, до Москвы дядя Толя больше не добрался и слушал о ней с неохотой. Десять лет спустя он неумело продаст квартиру, останется без крыши над головой и в январскую ночь замерзнет на лавочке – мне хочется верить, что пьяная дрема согрела его напоследок и он не чувствовал холода.
А в это лето начала девяностых мама собирала нас в деревню на весь август, благо отпуска скопилось четыре недели. По приезде назад она думала уволиться из своего НИИ в пользу мебельной фирмы, куда слиняли почти все «девочки» ее отдела. С папой они развелись в июне: маме стало лучше, отцу – хуже, общались через меня. Я ждал, когда ему полегчает, он тоже чего-то ждал, но с меньшим энтузиазмом.