Сумок перед отъездом вышло по одной на каждого и по рюкзаку, считай, налегке – ехать сутки в плацкарте и полдня в автобусе. Встретит дед на голубом «Иже» с коляской, который возьмет у соседа. Мотоцикл будет пахнуть бензином, мама сядет назад, я – в коляску, дорога трижды взберется на горки и трижды спустится, чтоб наконец пересечь деревню. Больше всего я ждал этой поездки на «Иже», а мама – вечера, когда откричат петухи и все соседи будут ходить от лавки к лавке и балакать.
Удручало одно – что не получится звонить в «МММ»: телефон в деревне был только на почте.
Мультики по воскресеньям
Утро началось около десяти, поздно даже для воскресенья. И мама спала, хотя обычно в это время уже снимала с плиты кофе. Так мы намаялись вчера в толкотне рынка – мои ноги гудели, что говорить о маминых.
К обеду ждали гостей, но я знал: и это воскресенье мелькнет скоротечно. Правда, вечером, без пяти пять, покажут мультики, американские, целый час. Все дети нашей необъятной страны ждали вечера воскресенья с утра понедельника. Как-то из-за рокировки в эшелонах власти «Утиные истории» заменили «Лебединым озером» – в тот час правительство навсегда лишилось голосов своего будущего электората.
Этих мультиков, этого часа блаженства мне остро не хватало. В будни, как мог, я восполнял недостаток нашим обычным бледным телевидением, но дневник стал пестреть красным, и после очередного урожая двоек мама приняла меры: каждое утро сматывала шнур антенны, чтобы он не дотягивался до гнезда телевизора, и пломбировала бумажным скотчем, какой был только у нее на работе; разлепить не удавалось – сразу рвался. Вернувшись домой, она снимала скотч, а утром клеила новый. Мама, мама, как здорово ты это придумала… но зачем ты потащила меня к себе на работу, где я украл с чужих столов весь скотч, до какого добрался? И я так понравился «девочкам» из вашего отдела – этим тетям-ягодкам с крашеными волосами. «Такой милый мальчик», – слышал я, сидя с карманами, набитыми мотками скотча.
Позавтракав, я не удержался, стал примерять все купленное накануне. Раз в год, в конце августа, перед началом учебы, мама одевала меня на рынке, вчера управились за день, вышли в восемь утра и в восемь вечера вернулись.
Продавщицы на рынке сплошь южанки, говор у них свой, округлый, и у каждой палка с крючком вроде удочки – снимать что-то с верхотуры. Мне представлялось, как покупатель плывет по узким рядам, а эти румяные рыбачки закидывают свои удочки и ждут, пока клюнет, отхлебывая чай из пластиковых стаканчиков.
Часть денег подкинул папа, остальное скопили. Все их мама разделила по трем карманам, на которые поставила молнии. Я бы не удивился, если б она и замочки туда повесила. У одной из ее «девочек» с работы вытащили все – после та припомнила умелую давку между прилавками и ругань пары мужичков, целая актерская труппа.
Лишь под вечер, часам к шести, я был укомплектован штанами и рубашками, и тогда же маме удалось провернуть главное. Весь август она корпела над старым джинсовым костюмом, скрывая поношенность модными нашивками, и теперь пристроила его за две цены в одну из лавок, где мы отоварились. Этих денег хватало на стиральную машинку «Малютка», в которой дед с бабушкой будут взбивать масло из сливок, чтобы не маяться часами ложкой, – деревенское ноу-хау.
К обеду обещала прийти мамина подруга с сыном, забрать старые, уже ненужные мне вещи, а до того будет застолье на кухне. Комнату оставили под примерочную.
Увидев, что я опять любуюсь новыми шмотками, мама потребовала убрать их в шкаф:
– Неудобно перед Светиком и Мишей, – и добавила вполголоса, будто те стояли рядом: – Миша вообще не хотел ехать, стесняется ужасно, еле уговорили. Тоже ножи собирает, покажешь ему свои.
Я покосился на коробку с моей коллекцией и от греха подальше спрятал в шкаф. Ножей скопилось аж двадцать девять – выкладывая их в ряд, чтобы любоваться, я приобщал один кухонный для круглого числа.
В полтретьего пропела птичка дверного звонка. Светик с Мишей принесли шарлотку и букет гвоздик – белых, пять штук. Мама терпеть не могла гвоздики, но виду не подала и сразу нашла вазу. Светик оказалась немногим выше меня, коротко стриженная, улыбчивая, и было видно, как ей неуютно. Миша робел еще больше – руку пожал крепко и сразу отступил, словно лишь помогал маме в ее постыдном деле.