– Поднять подняли, разбудить не разбудили, – попыталась обыграть мама, поскольку Миша и глаза прикрыл, вжавшись в угол у двери.
– Да… – вяло поддержала Светик, хотя было вовсе не «да».
Он пробудился, когда мама велела нам тащить стулья из комнаты в кухню. Попроси она его снести туда и всю остальную мебель, он с радостью взялся бы за дело. Но в комнате, оставшись одни, мы сразу обсудили главное:
– Сегодня мультики без пяти пять, – сказал Миша.
– Без десяти включим, мало ли.
– Правильно.
Он огляделся, упер взгляд в телевизор и печально подытожил:
– Ты тоже без приставки. Ходишь играть к друзьям?
Я кивнул, и мы стали еще ближе друг другу.
– А телик смотришь днем. – Миша бил без промашек и признался новым, поникшим тоном: – Мама выдумала антенну скотчем сматывать – не отлепишь, рвется сразу. Второй месяц уже.
Стало быть, они сообща додумались, а мы по одному мыкаемся. Но отдавать моток скотча было жалко, две штуки осталось, кто знает, когда пополню запас. Не придумал я, что ответить, да и не успел, поскольку с кухни позвала мама:
– Обед сам себя не съест!
На столе уже стояли казан с пловом и салат, но прежде чем сесть, Светик с Мишей еще раз сходили вымыть руки, и мама подивилась шепотом:
– Они же уже мыли?
Возле графина, полного ядовито-желтого «Зуко», белела тарелка с ломтиками сыра. Нас с Мишей усадили рядом, мы смущались, ели молча и управились с обедом неприлично быстро. Когда тишина с нашей половины стала навязчивой, мама не выдержала:
– Ну что вы немые как рыбы?! Покажи, как ты руку вокруг головы умеешь. Он такое может, – прибавила, обернувшись к Светику.
Я умел дотянуться правой рукой до правого уха, обернув ее вокруг шеи. Светик захлопала в ладоши, а Миша приблизился убедиться, зажал ли я мочку в пальцах, и с холодным лицом кивнул, словно регулярно оценивал красоту захвата уха через голову.
– А Миша шахматы вырезает! Козявочки такие, прелесть, – не удержалась Светик. – Ты их взял с собой?
Тот покачал головой.
– Ну почему, почему?! И ножики показал бы.
– Этот такой же, как бы лишнего не сделать. – Мама махнула в мою сторону.
Настенные часы отмерили полчетвертого, по циферблату держали круг римские цифры, на двух цепочках спускались еловые шишки под бронзу.
– Они бьют? – спросил Миша.
День шел на убыль, остывающее солнце коснулось полок стеллажа, и пыльные стекла кинули на стену блики. Улучив момент, мама вышла из-за стола, а вернулась с графином, красным доверху, и парой рюмок.
– Клюковка, – подмигнула она и напомнила нам с Мишей, кивнув на «Зуко»: – А вы пейте вашу химию.
– Только немножко, – испугалась Светик.
Припадая к рюмке, мама покосилась на меня: не дали мы им расслабиться. Светик тянула долго, точно пчела через хоботок, – опаска на ее лице держалась до последнего. Миша с тревогой наблюдал за мамой, точно та глотала кипяток.
– По деревне скучаю, сил нет. А в детстве только и думала, как сюда уехать, – тихо, будто по секрету, делилась мама.
– Подкоплю, поплывем с Мишкой по Волге, – мечтала Светик. – Третий год ему обещаю. Меня маленькую папа возил – это на всю жизнь. Стоишь на палубе, а берег мимо тебя, и чайки… наглые такие, еду с рук воруют.
– Я плавать не умею, – признался я на ухо Мише.
– Там шлюпки на борту и спасательные круги.
К четырем часам солнце пошло на убыль, свет краснел, туманился. Посмотрев на часы, мы с Мишей переглянулись и покинули стол. В комнате я неспешно предъявил игрушки, давно разжалованные из любимых, Миша без азарта осмотрел их, и тогда я достал коробку с ножами.
– Этим можно убить сразу, если в сердце. – Я взял мой любимый узкий клинок, самодельный, добытый через папиного приятеля – бутафора в театре.
– Главное – бить между ребрами, – прибавил Миша.
Он, конечно, побоялся взять свою коллекцию: мало ли кто я, да, не дай бог, что-то в пути посеет. Я бы свои не повез. Пока разглядывали мои сокровища, я уронил очередной нож. Миша рывком ухватил и порезался. Лизнув палец, он зажал его и спрятал за спину, так как пришла мама, а за ней хвостиком Светик – обе с розовыми, будто с мороза, лицами. Взялись перебирать вещи, но близилось время мультиков, Миша нервничал, а вместе с ним и я, словно одному мне уже ничего не показали бы.
Пока мы смотрели «Утиные истории», мама увела Светика на кухню: через зеркало прихожей я видел, как они сели на подоконник, снова разлили клюковку, и Светик молила жестами: «чуть-чуть». Еле слышно долетел ее голос:
– Правда?.. И давно вы?.. Как его зовут?..
И еще тише мамин:
– Артур…
Когда прощались в прихожей, мама раскраснелась, стояла без тапочек, терла ногой ногу. Шарлотку мы оставили себе, а остатки плова завернули Светику – принимая его, она выронила пакет и залилась смехом.