– Приезжайте в гости, – коротко объявил Миша, щеки вспыхнули, взгляд метался.
– Ой, обязательно, обязательно! – щебетали мамы.
Пока они обнимались, я улучил момент пожать ему руку и быстро сунул в нее моток скотча.
Когда мама подошла ко мне, я стоял у окна весь в мыслях, осадок на душе был такого сложного вкуса, что никак не удавалось его распробовать. Заговорила она неуверенно, соскальзывая с каждого слова, как с прибрежных камней; руки мяли одна другую.
– …Я ведь все вчера пересчитала… все сложила в конверт… когда с квитанциями возилась… то ли в тумбу, то ли в комод…
– О чем?
Она не слышала:
– Не помню куда… в комод или в тумбу. Но их все равно нигде нет.
– Кого?! – не выдержал я.
– Денег. Тех, что мы на рынке за костюм выручили, на стиральную машинку в деревню. Пропали деньги. – Она уперлась лбом в стекло, глядя на двор и не видя его, как минуту назад туда смотрел я.
– Думаешь, они взяли?
Я припомнил вчерашний вечер, после похода на рынок: после ужина, пока сидели у телевизора, мама подсчитывала квартплату, вся обложилась бумажками, и деньги эти там были, я их видел.
На улице с ревом пронеслась машина, голуби взмыли, покружили по двору и сели у помойки.
– И ты не помнишь, куда положила их?
– Говорю же – нигде нет. Можно подумать, у нас такие хоромы, что есть где прятать. Я еще удивилась, зачем они второй раз руки перед столом мыли. И Светик после еды ушла в прихожую, рылась в сумочке… сказала, за таблетками.
– Она запила их водой?
– Не помню.
Дойдя до кресла, мама упала в него со словами:
– Это как шустро надо управиться, чтоб мы не заметили.
Я встал у шкафа, перебрал свои игрушки, книжки, коробку с ножами; последние пересчитал трижды – двадцать девять, ничего не пропало.
– Во вторник в деревню надо звонить, бабушка ждет. Думала купить уже эту машинку, отправить… – Мама замолчала и прибавила: – В уме не укладывается.
Она глядела в стену, пальцы топтались по подлокотнику – посидела и встала. Не сговариваясь, мы взялись пересматривать квартиру метр за метром. Включили свет, и вечер надвинулся раньше времени. Паркет поскрипывал, скрипели ящики, под руками шелестела бумага. Стеллаж возвышался непричастно и гордо, книги наблюдали за нами, каждый корешок, – они знали, куда пропали деньги, а мы нет. И люстра, и алоэ на подоконнике, и фотографии, с которых я и мама, чуть моложе нас нынешних, глядели не моргая, – они знали, где деньги, а мы нет.
По десятому кругу мама твердила, как подсчитывала квартплату и сразу после, еще не убрав квитанции, уложила в отдельный конверт все, что полагалось на машинку.
– Даже на отправку хватало… в тумбочку, кажется… но, может, в комод…
И я шел отодвигать тумбочку, а после комод – в надежде, что конверт сполз в щель и лежит на мягкой пыли тихо, как холоднокровное, – но ничего не находил.
– Представь, куда бы ты их положила сейчас? – допустил я, и мама морщила лоб и разводила руками.
В шкафу я проверил карманы пальто и курток, облазил ящики в ванной, все кухонные полки. Мама заглянула под ковер, под скатерть и даже в холодильник, откуда взяла помидор и съела без аппетита. Умаявшись, она плюхнулась на диван, хмель из нее вышел, румянец поблек, только мочки горели, которые она без конца терла – верный признак, что места себе не находит.
– Зачем они второй раз мыли руки?
Я слонялся от окна до стены, и казалось, что расстояние между ними все меньше.
– Как тебе этот Миша? Такой молчун, – с надеждой спросила мама.
Вспомнилось, как он порезался ножом, как лизнул палец и надолго зажал, чтоб остановить кровь; словом никому не обмолвился.
– Может, он взял? Я поговорю со Светиком – по-доброму, а она с ним.
Я неуверенно пожал плечами, и Миша кивнул мне хмуро из свежего, еще цветного воспоминания.
– Надо ромашки выпить, успокоиться. – И мама без надежды прибавила: – Нет, он хороший мальчик. Не понимаю, ничего не понимаю. И Светик за столом как будто глаза уводила. Позвонить ей? Они уже вернулись, больше часа прошло.
Солнце спустилось в дебри алоэ на подоконнике и светило оттуда, будто сквозь джунгли.
– Нет, займу. Купим эту машинку, купим.
Зазвонил телефон, мама кинулась к нему – может, одумались… может, случайно прихватили… Нет, ошиблись номером, просили прощения. В который раз я оживлял в памяти слова Миши, интонации, оттенки – пробовал их на прочность, нагнетал недоверие. Хоть бы немного подлости в нем нашлось, но вспоминалось, как мы носили стулья, как он стеснялся мерить штаны, как обвил руками колени, пока шли мультики.