– Мы с кем-то встречаемся? – Я завязал шнурки потуже.
– Что, хороша? – Мама улыбнулась. – Нет, не встречаемся… это для себя.
Я не удивился бы, если б она подушилась из голубого флакона с колпачком в виде бутона ландыша, который держала на особые случаи. Другой флакон – пузатый, красный – полагался для семейных застолий, не отягощенных важными гостями.
Обошлась без духов.
– Зонтик возьми, – напомнила и повязала шарф, ярко-зеленый, он украсил серую клетку пальто.
Я стоял в углу, любовался ее преображением и размышлял о дужке очков с толстым черным заушником, которую нашел недавно у маминой кровати. Мама очков не носила, подруги – все с тоненькими оправами. Папа носил, но с развода он тут не появлялся, об этом и речи не шло. Я спрятал находку на дно тумбочки, но стоило остаться одному – доставал, вертел в руке, как волшебное перышко.
В холле больницы повис знакомый врачебный запах. По углам, точно шахматные ладьи, стояли кадки с пластмассовыми деревьями. Топили щедро, сухой больничный жар нагрел щеки. Казалось, подбавить градус-другой – и больница с хрустом отделится от земли и полетит над крышами… вечером нас с мамой покажут в новостях, будут клясть коммунальщиков, что не уследили за батареями.
Перед кабинетом собралась очередь, мы заняли, сели, не разговаривая, повинуясь общему молчанию. Два мальчика и девочка переглянулись со мной. Плакать негласно запрещалось. Ближе всего к слезам был мальчик с большими черными глазами, он уже опустил плечи и ковырял пальцем колено. Его мать сидела со сжатыми кулаками, точно держала в них вожжи, и еле слышно шептала: «Не смей».
Через час я вошел в кабинет. Прежде чем дверь захлопнулась, успел обернуться к маме – она сидела, стиснув губы, точно с эндоскопом шли к ней.
– На кушетку, – велела докторша. – На левый бок.
Она была молодой. Стройной, рыжей, большеглазой куколкой в узких брюках. Я еле отвел взгляд.
– Не в первый раз уже? – спросила тихо.
Кивнул зачем-то. Глупо.
– Вот и чудно, – одобрила куколка, дописывая что-то длинное, кучерявое, с трудом уместившееся на бланке.
Медсестра натирала кишку марлей. Остро пахло чем-то едким – ни дома, ни в школе я таких запахов не встречал. Работала медсестра лениво, но в руках ощущалась большая сила.
– Готово, Ольга Вадимовна. – Она подступила к кушетке и протяжно зевнула.
Ольга Вадимовна покончила с писаниной, натянула перчатки и со вздохом села передо мной. Все они тут скучали, а у меня от страха замерзли пальцы.
Докторша была красавица, и я снова пялился на нее. В средние века таких жгли на кострах, такой красоты боялись. И мне стало еще страшнее. Взяв конец эндоскопа, Ольга Вадимовна склонилась надо мной со словами:
– Открывай рот. Больно не будет.
Пуговица на ее груди еле держалась. Пуговица с двумя дырочками и кантиком, по халату от нее натянулись складки.
Обманула. Несколько минут я корчился на кушетке, как напуганный моллюск, болело горло: кишка его оцарапала.
Обманула Ольга Вадимовна. Но я до последнего любовался ею и против воли думал, что она красивее мамы, которая потратила на себя все утро и сегодня была чудо как хороша, а этой докторше только с подушки встать – и она уже лучше. О справедливости говорят или идиоты, или слепые.
Дважды в красках я описал маме всю пытку, отметил боль в горле и признался, что докторша симпатичная, а это неправильно – они должны быть в возрасте, в очках с приличными диоптриями и с теплыми руками. Мама посмеялась, даже прижала ладонь ко рту, но вскоре Ольга Вадимовна пригласила ее забрать заключение. Выйдя из кабинета, мама кивнула и заметила:
– Ей бы в кино сниматься.
Поднялись к гастроэнтерологу. Эта была врачиха что надо: в возрасте, морщинистая, как чернослив, и с диоптриями в роговой оправе. Звали ее Тамара Игнатьевна. Она одновременно слушала маму, читала заключение Ольги Вадимовны и отмечала что-то шепотом. Ощупала мою шею, заглянула под веки и сказала внушительное докторское: «Ну да, ну да». Я смотрел на нее и видел больничный коридор, линолеум, слабую, моргающую лампу. Где-то на столе, в какой-то кипе бумажек лежали билеты в больницу, и Тамара Игнатьевна отпускала их, как в окне вокзальной кассы.
– Тут больно? А тут?
Промяла живот, оглядела язык, выслушала от мамы насчет моего «тепла» в животе и недавних приступов. Перегиб желчного она отгадала прежде, чем добралась до УЗИ. Дисбактериоз и бесконечные ОРВИ – прежде, чем заглянула в карту.