Зимой в один из таких вечеров, наказанный, он провел сеанс и, наверное, добавил с тоски – разомлел, а по пути домой поскользнулся, сполз в канаву, барахтался, как жук на спине, не мог встать. Луна глядела на деда белым глазом. Чутье заставило бабушку одеться, пойти навстречу – когда нашла, он уже хрипел: обмерз, нажил радикулит.
При этом пьянство деда видели только родные. Стоило кому в деревне узнать, что он попивает, – искренне удивлялись.
В нашей городской ванной дед провел не меньше часа. Мама достала капусту, которую сквасила к его приезду, разложила по тарелкам тушеного мяса. Дед украсил стол бутылью розового вина, достал сала в тряпочке, банку солений – запахло чесноком, лавровым листом, укропом.
В этой первой, самой теплой беседе мама хотела сманить деда переехать в город, а после вместе с ним уговорить и бабушку. Лечить их тут, приглядывать за ними было бы куда проще – одна дорога в деревню отнимала двое суток. Пару попыток мама уже делала, но предложение переехать было обидным, да вдобавок: «А если не приживемся?» – этот козырь бабушки мама ничем не могла покрыть. И сегодня разговор с дедом не заладился, не откликался дед: «Потом, Лариса, потом» – и рукой провернет, будто крутит ручку проектора.
За чаем выяснилось, что пропало ситечко. Утром я его видел на носике чайника – блестело под солнцем, как мишура на углу шкафа. Теперь блестел только носик чайника. Все ящики мама облазила и развела руками:
– Утром тапок, теперь ситечко… У нас домовой завелся?
Деда разморило, полбутылки розоватого света как не было. Пока уговорил остатки, растрогался, плакал, стирая слезы ребром ладони. Я сосал шкурку от сала и в сотый раз слушал, как повесился мой прадед – на армейском ремне под крышей чердака, меж сохнущими кроличьими шкурами. Всю войну прошел в пехоте, был ранен в лицо и с трудом говорил новыми свистящими словами, какие никто не понимал толком. Пуля прошла навылет, попортила челюсть и скулу, но оставила живым, чтобы он сам все докончил.
Походы по магазинам деда не прельщали. Ассортимент колбас и сыров наводил скуку, винно-водочные богатства тоже не вдохновляли. Всякий раз дед спешил набить поскорее сумку – и вон на улицу. Ни разу, сколько был у нас, он не захотел в кино, только афишами любовался.
Оживал дед вблизи остановок, где в ряд громоздились рейсовые «Икарусы». У последнего обычно курили водители. Дед снимал кепку, сворачивал, как газету, подходил не спеша. Его дичились – незнакомого, косолапого, краснолицего, точно уже принял, но дед знал волшебные слова: минута-другая – и он становился своим.
Дома в отсутствие мамы он сеял беду. Как-то выбило пробки, дед отправился к щитку и оставил без света этаж. Соседи вывалили из дверей, возмущались, он оробел, вернулся в квартиру и плакал. Когда чинил мне велосипед – порезался, кое-как остановили кровь, утаили от мамы, дезинфицирующее дед принял внутрь. К концу недели забарахлила антенна, дед закатал рукава и доломал телеэфир окончательно. Как раз подоспели мои мультики, и я обругал деда, опять довел до слез. Не забуду этого и не прощу себе никогда – из-за поганых мультиков, – а дед растирал по лицу слезы, ковырялся в недрах ящика и уверял:
– Сейчас, Саня, сейчас…
Руки у него были в мозолях, обветренные, неотесанные, толстые, будто каждый палец в два городских. Пройдет не так много лет, дед умрет, и в ночь, когда мама узнает об этом, ей приснятся его руки – большие, неловкие, с какими-то длинными гвоздями, что-то он будет мастерить.
Перед отъездом дед попросил в дорогу чтива – «военного про любовь». Мама полезла на полки и добыла «По ком звонит колокол». Напоследок дед мылся долго, точно впрок. Когда вышел в одних трусах и в пару, я стал расспрашивать о зимней деревне.
– Ты же был у нас в Новый год. Не помнишь? – Дед изумился притворно, языком цокал. – Автобусы зимой еле ходят. Заметет трассу – неделю стоит. Провода обледенеют, рвутся, все столбы голые. Метет – рожа в снегу, наелся, напился… песня, – с редким удовольствием заметил дед. Если б в декабре мертвецы из могил поднимались, он охотно рассказал бы о них. – Хуже зимы – март, грязь – ногу не вынуть. Мама твоя десять лет в кирзовых сапогах в школу ходила, очень ей нравилось. Придет – без сил падает.
В этот последний вечер мама снова склоняла деда к переезду – не в город, так поблизости. Мягко начала, избегая упоминать их вчерашнюю поездку в пригородный совхоз. Прямо с директором удалось встретиться, дали рекомендацию, и первым делом коренастый, лысоватый, как мама его окрестила, «хозяйственник» узнал у деда, кем тот записан по трудовой, – услышал, что киномехаником, хмыкнул и щелкнул по горлу пальцем. Всю обратную дорогу дед фыркал, а мама кусала губы – только хуже сделала. Теперь за ужином она издали тронула больную тему, дед уловил, откуда ветер, и покривился: