Прислушались. Вечно она меня разыгрывала, с детства я обязан был уметь отличить шутку от обычного слова.
– К концу недели горячую отключат, – напомнила мама и понесла первые сумки на кухню.
Объявление уже висело в подъезде.
– С тазами будем, как у нас. – Бабушка подмигнула, заулыбалась, три верхних зуба блестели золотом.
В школе бабушка училась два года, читать умела, а писала одним предложением на страницу без запятых и точек, как гении модернизма.
С детства она помнила голод и бедность. Мама ее, прежде чем уйти в поле, глотала ложку соли, чтобы жаждой заглушить голод. Как-то поймали с зерном в фартуке. Закон о трех колосках собирал дань по стране, но в тот раз повезло – в ячейке правосудия была родня, и удалось откупиться. Отец бабушки ослеп юношей: грузил мешки и надорвался. Умер в послевоенный голод, а в войну ловил птиц – силки для них стояли на огороде вместо пугал.
Бабушка была хитрее и смелее деда. Когда первый раз навещали в колонии Толика, дежурный отказал в передаче. Дед – в слезы, а бабушка сунула передачу второй раз и приложила мятых рублей – помогло. Когда зимой маму, еще школьницу, упекли в больницу с температурой и не отдали на Новый год из-за повального гриппа, бабушка ночью пригнала повозку с лестницей, влезла в окно и выкрала дочь.
Склонить к переезду в город бабушку было куда сложнее, но если выгорит – с дедом проблем не будет. Разговор этот в шутку мама повела сразу, как сели за стол, и сразу стало ясно, что зря – бабушка уже наслушалась от деда о плешивом «хозяйственнике» из подмосковного совхоза.
Сменили тему.
Мама встала к плите, обнаружила, что пропали спички – коробок, с которым я упражнялся утром. Точно помню, как от злости хотел смять его, так болели язык и нёбо, но кинул в блюдце у плиты. Теперь в нем было пусто.
– То домовой, – заверила бабушка, узнав о череде пропаж. – Умер кто, наверх не взяли, вот и мается. Раньше от их прок был – от домовых, теперь шерсть с говном. Пожар, воры, помирать кому – все наперед знал. Теперь тянет, что плохо лежит, как дите малое. Освятить надо. Он вам на шею сядет. Их тут держать надо. – Бабушка потрясла кулаком. – Никакого спасу от их, когда страху не знают.
– Ба, ты правда шаровую молнию видела?
Сколько раз я слышал об этом от мамы, но хотелось из первых уст.
– Видела. Как ты была. Дома на кровати лежу, жара – не продохнуть. Окно настежь. Она в него и влетела – белая, гудит… Я думала, все – приберет Господь. Лежу не шелохнусь. Круг по комнате сделала, искала кого-то, и назад, в окно. Не нашла.
– И все? – Я скрестил на груди руки.
– Тебе мало? Баба жива осталась. Мало тебе?
Она достала из банки соленую морковку, любимое мое лакомство, протянула мне.
– Не балуй его. Он себя не забудет. – Мама спрятала засолы в холодильник.
– Что так?
– Учится из-под палки, врет, играет целыми днями.
– И ты играла. В утят. Больничку на кухне справила, лечишь их – пипетки, ватки, шапку белую надела – вроде докторши. Переморила всех. Лежали потом дохлые. Дед вернулся, еле угомонила иво – орал, аж стены тряслись. Не помнишь?
Мама пожала плечами.
– А что он врет, так не святые сам деле, – сгладила бабушка. – Я тебе запрещала на ночь читать, а как вернусь с лавки, фитилем пахнет, то ты лампу вот-вот задула. Было, да?
Редко я видел у мамы такие глаза, может, и вовсе впервые, словно проглянула в ее лице озорная девочка.
Остаток дня провели дома: бабушка держала нас при себе разговорами. Когда вещи разобрали и все сплетни распробовали, она надолго застыла с чашкой чая у двери балкона – этаж наш, пятнадцатый, манил ее и пугал, так и не вышла наружу, не хватило духу.
По магазинам мы шли с большим списком. К концу недели в прихожей стояли две полные клетчатые сумки.
Красная площадь, Мавзолей, Патриаршие и парк Горького оставили бабушку равнодушной. Бронза и торжество архитектуры навевали скуку, застывшее время не впечатляло. И вдруг мы повернули с Тверской во дворы, когда оттуда хлынули кришнаиты: хлопают, приплясывают – в белом, в оранжевом, босиком, с зонтами, с бубнами.
Проводили их взглядом, и бабушка подивилась весело:
– Во дурные.
Неизменным для нее был вечерний обряд: мытье и сериал по цветному городскому телевизору, точно смотреть его полагалось хорошо отмытой и во всем чистом. Мытье последнего дня растянулось: ЖЭК, как обещал, отключил теплую воду.
Пока они с мамой звенели кастрюлями и тазами, я ушел к себе, думал взяться за домашку, но включил настольную лампу и закинул ноги на стол. Лампа мигала, точно напуганная, – пришлось выкрутить лампочку и вкрутить назад. Тень от плафона легла через стену. Собственно, уроки можно было не делать, хоть в прежние годы казалось, что надо, – девяностые упразднили и эту обязанность.