– Вы из Данцига?
– Нет, но у меня там родственники жили. На улице Мирхера.
– За синагогой, – уточнил он. – Я этот район знаю.
– Вы оттуда?
Он провел ладонью по темной щетине на своем круглом лице и спросил, без тени надежды или злобы:
– Так что, нас теперь обратно или за решетку упрячут?
– Понятия не имею, – пожала плечами Зора.
– Говорил я тебе, что дурацкая затея. – Второй задержанный был еще больше похож на медведя, чем его брат. Он повернулся к Зоре и произнес умоляющим тоном: – Скажите им, мы никому зла не сделали. Даже в полицию никого не сдали. И воевать не пошли. Испугались мы. Мы в Данию сбежали. Там войну и пересидели.
– Зачем же вы сюда приехали? – спросила она.
– В Данциге работы нет. Когда война кончилась, я потолковал с парнями из Моссад. Они сказали, им тут позарез монтажники нужны. В порту. А мы ж монтажники. Документы есть. Ну я и подумал...
– А откуда у вас еврейские документы?
Прозвучало это немного резко, и старший тут же сказал младшему:
– Чего зря языком молоть. Все равно никто не верит.
– Я не смогу помочь вам, если вы не будете со мной разговаривать, – предупредила Зора, но оба только покачали головой и отвернулись.
Поджидавший ее на улице человек уже успел сменить белую куртку на потертый кожаный пиджак.
– Ну, что выяснила?
– Не так уж и много. Они из Данцига. Говорят, что были монтажниками, во время войны сбежали в Данию. Больше ничего сообщить не могут. Не гиганты мысли, прямо скажем. По-моему, они сами не знают, что они здесь делают. Куда их теперь?
– Будь моя воля, я бы отвез их к границе, показал, где север, и скатертью дорога, – сказал он. – Может, ишув захочет их на корабль посадить. Ну а вообще-то, не мое это дело.
– А каким образом эти парни очутились в клинике? Они ведь здоровы. Если уж вы собираете там всех христиан, почему не отвели туда русскую девицу из барака А, которая радостно сообщает каждому встречному-поперечному, что она не еврейка?
– И еще одну из твоего барака, – добавил он.
– Ты это о ком?
– Об этой немецкой твари, разумеется. Просто уму непостижимо. Военная преступница на земле Эрец-Исраэль. И ты что же, ничего не знала?
Зора попыталась разыграть изумление вместо облегчения, – похоже, ему ничего не известно об Эсфири.
– Что ж, не такая ты, значит, умная, как Хаим тебя расписывал.
– Какой Хаим?
– Хаим Майер. Ты что, не видишь, как мы похожи? Глянь-ка, – предложил он, поворачиваясь к ней в профиль. – Все думают, что мы родные братья, а не двоюродные. – Достав из кармана полупустую пачку сигарет, Ави помахал ею у Зоры перед носом: – Вот. Это он тебе послал. Ничего, что я взял немножко? Что передать-то, если его увижу?
– Передай... – запнулась Зора, пытаясь придумать что-нибудь остроумное, – передай ему... спасибо за сигареты.
– Очень романтично. Скажу-ка я, что ты его любишь и мечтаешь снова увидеть.
Глядя в его удаляющуюся спину, Зора топнула ногой:
– Хаим! Прямо как по заказу!
– Что ты сказала? – спросила поджидавшая ее Леони. – Хаим означает «жизнь», да?
Зора протянула ей пачку:
– Курить будешь?
– «Честерфилд»? Ух ты, спасибо. – Когда Леони вытаскивала сигарету, из пачки выпала сложенная бумажка. – А это что?
Зора подняла листок, развернула.
– Там одна только буква «М», – заметила Леони. – Тебе это о чем-то говорит?
– Ну... вроде.
– Майер! – Леони улыбнулась. – Non?
– Майер, oui, – кивнула Зора с таким откровенно несчастным видом, что Леони не решилась дразнить ее.
– А я как раз на гимнастику иду, – сказала она. – Этот Ури такой забавный. Пойдем вместе?
И, прежде чем Зора успела отказаться, Леони добавила:
– Почему бы и нет?
Зора пожала плечами:
– Я уж и сама теперь не знаю.
Шендл резала огурцы в такт с внутренним метрономом, разбудившим ее поутру ни свет ни заря. Сначала она подумала, что где-то в лагере и в самом деле бьют барабаны, нсъв конце концов поняла, что это стучит ее собственное сердце: бе-жим! бе-жим!
Она пыталась не обращать на него внимания, но стук становился все громче и настойчивей, вытесняя все, включая ее обычно хорошее настроение. Она что-то буркнула в ответ на вопрос Теди и огрызнулась, когда двое охранников-арабов, обычно встречавших ее улыбками, подняли кверху большие пальцы. «Ну вылитая Тирца, которая за все время ни разу никому доброго утра не пожелала».
– Та-дам, та-дам, та-дам, – бормотала она, опуская в такт лезвие ножа. Руки так сильно потели, что приходилось поминутно вытирать их полотенцем.