— Не знаю, как это называется. Оно было в красной упаковке.
— Где мы?
— Все там же, в пудре. Как только небо очистится, нас заберут.
— Как погода?
— Пыль.
— Все еще падает?
— Нет. Но нас засыпало. К тому же стоит дымка.
Лицо Дьюка отекло, но я все-таки заметил, как прищурились его глаза, когда он посмотрел на меня, перевел взгляд на дисплей и снова на меня.
— Здесь розовый свет, — заметил он. — Как глубоко мы торчим в этом дерьме?
— По самые уши. — Это Лиз.
— М-м-м, — поморщился Дьюк. — Тогда не гоните волну.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Лиз.
— Хреново. — Он потянулся и схватил меня за рукав. — Джим!
— Да, Дьюк?
— Сделай мне одолжение.
— Говори.
— Убери эту красную ампулу. Я не хочу спать.
— Виноват, командир, но это невозможно. Все остальное — пожалуйста.
— Я выдержу боль, но спать не хочу.
— Не могу. Так положено. Иначе ты умрешь.
— Джим… — Он кашлянул, и я испугался — кашель походил на предсмертный хрип. — Джим… убери ампулу.
— Нет, Дьюк, я этого не сделаю.
Дькж закрыл глаза, и мне показалось, что он снова заснул, но вдруг он опять уставился на меня и тихо позвал:
— Джим. — Да, Дьюк?
Он быстро терял силы, мне пришлось почти прижаться к его лицу. Он прошептал:
— Чтоб тебя…
Его веки сомкнулись, и он снова погрузился в сон. Лиз отложила дисплей.
— Аппарат его отключил. Он переутомился.
— Дьюк ненавидит лекарства. Боюсь, потом мне долго| придется просить у него прошения. — Я сообразил, чтс опять оправдываюсь. — Простите, это по привычке.
Лиз не улыбнулась.
— Чего вы боитесь? — А?
— Можете вынуть ампулу, если хотите. Я замотал головой.
— Нет, не могу. Если нам суждено быть заживо съеденными, пусть он лучше ничего не знает.
Лиз внимательно смотрела на меня.
— Об этом я и толкую. Это лишь первый этап.
— Какой этап?
— Решать за других. На следующем этапе решают, можно ли другому человеку жить или он должен умереть. Вы понимаете, куда это ведет? Помнится, кто-то долго ныл по этому поводу.
— Да, но… — Я поднялся на ноги и залез в фонарь над Дьюком. — Совсем другое дело, когда решаешь ты лично. Я не прав?
Она ответила не сразу, а смотрела на меня, словно прикидывая.
Наконец я не выдержал:
— Ну давайте же! Говорите! Она медленно покачала головой:
— Не стоит. Вы знаете, что я скажу.
— Нет, не знаю.
— Нет, знаете.
— Боже, как я не люблю подобные разговоры. Она вздохнула.
— Это не важно. Мне просто хотелось знать, удовлетворит ли вас такое оправдание.
Я повернулся к ней спиной, раздвинул шторки и уставился на насекомых. Под полуденным солнцем они стали еше активнее. Я облился потом. Продолжать разговор не хотелось — Лиз была права.
Грудь болела все сильнее. Господи, пусть мне будет еще хуже…
В. Как хторранин поступит с медведем-гризли?
О. Трахнет его.
ПИЩЕВАЯ ЦЕПЬ
В основе любой жизни лежит смерть. Нельзя существовать, не поедая когото. Даже фотосинтез использует энергию тепловой смерти Солнца. Человечество — не исключение. Бальзамирование обманывает не могильных червей, а всю экосистему — и то временно.
К концу дня насекомые очистили от пудры стекло фонаря, и теперь можно было рассмотреть их.
Косые лучи вечернего солнца освещали вертолет сзади, и только розовые прожилки на прозрачной башенке напоминали, что еще недавно вертушка была засыпана.
Крошечные насекомоподобные организмы выглядели крупинками. Приходилось сильно напрягать зрение, чтобы вообще увидеть их. Лишь у некоторых, более крупных, просматривались какие-то неясные детали.
— У вас есть видеокамера? — спросил я Лиз.
— Да, парочка в запасе имеется.
— Дайте-ка одну, пожалуйста.
Она принесла камеру.
— О, да это «Сони»! Отлично. Хоть раз в жизни армия не позарилась на дешевку. Сейчас я вам кое-что покажу. Фокусное расстояние у этой штуки можно сделать очень коротким. В университете мы использовали видеокамеры как переносной микроскоп.
Я покрепче уперся локтями и, глядя сквозь окуляр камеры на насекомых, настроил ее. Освещение было отличное — лучи заходящего солнца падали сбоку. Изображение получилось четкое: белесые личинки были видны как на ладони. О Боже, да ведь это… Я узнал их. Чувство было такое, будто я хлопнул стопку крепчайшего ирландского виски.
Я захихикал.
— Что это вас так рассмешило?
Меня действительно разбирал такой смех, что я вывалился из фонаря, закашлялся и осел на дно, пережидая, пока пройдет приступ. Я кашлял так сильно, что легкие, казалось, вот-вот вывернутся наизнанку. В груди полыхал костер. Кашель усиливал боль, а та, в свою очередь, вызывала новые приступы кашля. Я задыхался, однако все постепенно прошло. Лиз испуганно смотрела на меня.