С тревогой и волнением возвращался Марис в Город-на-Холме. Он боялся… Однако, как оказалось, боялся напрасно… Все было благополучно. Его Луиза никого себе не нашла, а вполне мирно утонула в болоте спустя месяц после отъезда Мариса, наверняка с именем любимого на устах. Кто-то говорил, что она утопилась, не в силах пережить разлуку.. Это льстило самолюбию Мариса, но он был скромным мальчиком и с осторожностью воспринимал такие слухи.
Город-на-Холме стал Марису чужим. Смотря на узкие, замусоренные его улица, мальчик вспоминал широкие заграничные проспекты, при взгляде на отчий дом в сознании возникло роскошное, украшенное статуями здание университета, презрительно скривилось всеми своими – шесть на двадцать – стодвадцатью окнами и, громко хлопнув черепно-мозговой крышкой, вылетело из головы. Жители города с горячей любовью к своей ежедневной рутине и вечно сонными красными физиономиями опротивели Марису. Все, кроме Ворчуна Боба. Он был потешный старичок, напоминающий старого университетского преподавателя химии, над которым так по-доброму подшучивали студенты, натягивая ему, всхлипывавшему, на голову рулон обоев, деньги на которые окончательно сгубили бюджет Мариса. Когда Марис узнал, что Боб – тоже химик, как и тот потешный старикан, он развеселился. Сапожник с женой ничего не понимали в химии, и Марису пришлось объяснить им, чем занимается Ворчун Боб. Будучи по натуре весельчаком, Марис позволил себе чуть приукрасить величие науки химии. Короче говоря, после разговора с сыном сапожник просыпался иногда в постели и украдкой проверял, не превратилась ли его жена в медузу, о которой тоже много рассказывал Марис. Видя обыкновенную толстую жабу, сапожник отворачивался к стенке и продолжал храпеть, имитируя звуки извержения вулкана Льюльяйльяко.
Узнав о предстоящем празднике, Марис вместе со всем городом побежал на площадь, где, сам того не желая, приобрел целых три обложки на страховое свидетельство, которого у него вообще-то не было, о чем Марис и пытался сказать торговцам, но те не хотели ничего слушать и буквально силой вложили товар в ослабевшие от такого напора руки Мариса, подобно тому, как любящая бабушка заставляет уже лопающегося внука «попробовать вон те пирожки, а то, смотри-ка, какой тощий стал». Веселы праздники в Городе-на-Холме, веселы да дороги! Они только и могли смирить Мариса с унылой городской действительностью, раскрасить однообразную и одинокую жизнь молодого человека, вернувшегося в такую чужую родную среду. И Марис шел с площади счастливый. Бедный и счастливый, как говорилось в тех сказках, которые еще-не-настолько-толстая Жоржетта рассказывала ему перед сном, путая имена, события и произведения.
Марис подошел к дому, у и рот его сам собой открылся от изумления, впуская ищущую место для своего будущего гнезда осу. На ступеньках, на смятом под попой платке сидел Ворчун Боб, рядом с которым стоял большой кожаный чемодан, в который Боб укладывал колбочки и баночки с разного цвета веществами. Некоторые из них проливались, прямо в чемодане смешивались друг с другом, и оттуда время от времени доносились хлопки или начинал валить густой розово-зеленоватый пар.
- Доброе утро, - промямлил Марис, не решаясь приблизиться к крыльцу.
Боб буркнул в ответ что-то неразборчивое. В это утро он был на удивление словоохотлив.
- Ээээ.. Как спалось?
На губах Мариса играла фальшивая улыбка, но он, признаться, испугался. К повседневности быстро привыкаешь, и нельзя допускать такого радикального изменения хода вещей, как Боб, сидящий посреди дня на крыльце и собирающегося, по всей видимости куда-то уезжать.
- Уезжаю, - сказал Боб хриплым, отвыкшим от произнесение членораздельных фраз голосом. Из открытой двери вылетела колба, которую старик с неожиданной ловкостью подхватил на лету и запихнул в чемодан.
Многое прояснялось
- Еще две! – крикнул Боб, слегка повернув невозмутимое свое лицо к дому. Ответом ему был трубный рев, который Марис с трудом идентифицировал как излияние чувств своего отца.
- Действительно? Куда? – Марис старался сделать свою речь как можно более светской, но руки, ноги, уши и зубы его дрожали и шатались, совершая процедуру, описываемую в брошюре «Предупреждение о необходимости похода к стоматологу для чайников, чашек и людей».
Ворчун Боб произнес и так слишком много слов за сегодняшнее утро, и ждать от него полноценного ответа было бы безрассудством. Марис понимал это. Он вскочил на крыльцо, перешагнув через старика, и вбежал в дом.
- Убирайся, чертов колдун, - визжал сапожник, кидая в сторону двери, видимо, предпоследнюю колбу. Она влетела Марису прямо в висок, упала и разбилась. Марис покачнулся, но устоял и вопросительно взглянул на отца (толстая Жоржетта билась в углу то ли в предсмертных, то ли просто в истерических конвульсиях, и на нее смотреть смысла не было).
Некоторое время потребовалось сапожнику, чтобы осознать, что за парень шатается перед ним.
- А… Это ты… Не он… Хорошо… Он… Он заколдовал Жоржетту! У меня выросли рога! – выпалил на одном дыхании сапожник вместо приветствия. Марис пригляделся, но никаких рогов на голове у отца так и не увидел…
Он молча налил отцу грибной настойки, похлопал его по плечу и уселся ему на колени.
- Успокойся, папочка, и расскажи все, как есть, - вкрадчиво попросил Марис.
- Да что там рассказывать… Я теперь стал рогатым мужем. Он околдовал Жоржетту, этот чертов колдун!
Преостановившиеся вроде рыдания и всхлипывания разыгрались с новой силой. Сапожник прижался лицом к Марису и шумно высморкался на его любимый сюртук, как раз на то место, на которое любил сморкаться и сам Марис.