Через полчаса прискакали к Миколкиному двору. Тут шла настоящая осада — паробки старших братьев бревном разбивали ворота; во дворе заходились от бешеного лая псы; уже лежали на голубом снегу убитые из нападавших, Ильипич сосчитал — пятеро. Несколько всадников, выставив копья, заградили собой дорогу. Последовал вопрос:
— Кто скачет?
— Я скачу! — крикнул старый боярин.— Росевич!
— Мы с тобой не воюем,— ответил тот же голос.— Возвращайтесь.
— Ты что, Петра, спятил? — зло сказал старик, подъезжая вплотную к копьям.— Что ломитесь к брату, словно тати?
— Что ломимся? А вот, крестник твой, в латинскую веру идет!
Боярин Иван, раздумчиво помолчав, крикнул:
— Отступите от ворот, сам спрошу.
— Спроси! — ответил Петра.
Старик и Гнатка проехали к воротам.
— Микола! — позвал боярин.
Из-за ограды звонко отозвался молодой голос.
— Ты что, веру сменил?
— Женюсь на Видимунтовой дочке! — объяснил Микола.
— Своих мало?
— Нравится!
— А бога не боишься?
— Пусть бог судит, не братья.
— А кто тебе крест дал, забыл?
— Вас почитаю, но от Дануты не откажусь.
Росевич и Гнатка отошли от ворот в растерянности. Люди братьев опять взялись за бревно. Старик уставился на Андрея с немым вопросом: что делать?
— Убьют, князь Витовт головы срубит,— сказал Ильинич.— Он не стерпит.
Боярин Иван подумал и крикнул братьям:
— Эй, Егор, Петра! Буду Миколу защищать. Гнатка, стань у ворот!
Богатырь и половина челяди шагом тронулись вперед.
— Ты что, боярин Иван, с нами биться хочешь? — грызливо спросил Егор Верещака.
— Не послушаетесь — буду!
Биться с Росевичем братьям было не с руки: тут же в спину ударил бы Микола со своими паробками. Братья выругались и призвали своих на коня.
— Микола! — закричал Егор.— Сегодня спасся, завтра помрешь. Молись немецкому богу!
— Хорошо, Егор,—отозвался младший брат,— помолюсь!
Осада развернула коней и ускакала в темень недалекого
леса. Над частоколом высунулся по пояс, видимо, стал на седло, широкоплечий молодец и, сняв шлем, поклонился:
— Спасибо, боярин Иван!
— Шел бы к черту в зад! — выкрикнул старый боярин.— Знать тебя не хочу!
На том поездка и завершилась, помчали домой. Мишка и Софья встретили их на крыльце. Была глубокая ночь, но спать никто не спешил, обсуждали войну между Верещаками. Старик велел принести крепкого меда, сели к столу, однако Софью, к сожалению Андрея, отец к беседе не допустил: «Иди, иди, не девичье дело полуночничать!» Мишка стал допытывать подробности похода.
— Ну, а если бы Егор и Петра не ушли — побил бы?
— А ты что думал! Я еще никому не уступал! — хорохорился старик.— Но будь я на их месте, ни за что бы не ушел. Лег бы там, но остался.
— Ну и зачем? — рассудительно сказал Гнатка.
— А просто так. Чтобы сердце не пекло. Да и правы. Каково отцу на том свете? Ты у меня гляди,— старик свирепо засверлил Мишку оком,— не учуди. Сразу убыо. Никакая Кульчиха не поднимет. Пополам развалю. Одна половина нашей вере, другая — немецкой.
— Наплевали бы Егор и Петра на Миколкову веру,— сказал Мишка.— Видимунт за Данутой Ключи отдает, лучшие в повете земли. Вот им и завидно. А что вера, чем он виноват? Так объявлено: кто на бабе-латинянке женится — давай в латинство. Забычишься — кнутом спину пропашут. Мало ль такого знаем. Раньше так не было, из-за веры не сердились.
— Много ты знаешь, как было! — дернулся боярин Иван.— По-разному было. Всем доставалось — и нашим, и тем. Вон, Ольгерд четырнадцать монахов латинских повесил, что пришли в Вильню немецкую веру внушать. Гроздью висели в черных своих рясах на дубе, как шишки на ели. И за русскую веру казнил. Вон, в Свято-Троицкой церкви святые Антоний, Иван и Евстафий лежат. Кто их на дуб вздернул? А ведь лучшие были бояре. И намучили еще перед смертью — шкуру с живых сдирали. Вот тебе и раньше. Гнатка, налей, выпьем за великомучеников.
— Ну, то своих, литву,— ответил Мишка, когда выпили и достойно помолчали,— Наших не трогали, Перкуну молиться не гнали, если на литовках женились. В латинской вере и не было никого, только один Гаштольд. Сами Ольгердовнчи в русскую веру крестились — вот Андрей Полоцкий, или Владимир Киевский, или Дмитрий Корибут, да все, даже Витовт русский крест принимал, даже Ягайла в нашу веру крестился. А уж как ушел к полякам — вспять пошло. Все знают, хвастался: мол, если бы немец войной не грозил, не отвлекал — за пять бы лет вся Русь свой крест на латинский сменила.