И вдруг распахнулась дверь из кухни, оттуда выбежали веселые студент закричали что-то, захлопали в ладоши, заплясали по коридору. Навстречу им откуда-то галопом прискакал Пузан и оглушительно залаял! А лампочка уже перестала мигать и горела ровным, спокойным светом.
— Ну-ка, за работу! — скомандовал кто-то, и началось наведение чистоты. Пока в коридоре было темно, никто и не замечал, сколько грязи накопилось на всех стенах, во всех углах. Когда загорелся свет оказалось, что все необходимо привести в порядок. Мака, засучив рукава, большой щеткой обметала стены, студенты выносили мусор из всех углов, и к приходу папы Сени коридор стал неузнаваемым. А вымытая лампочка сияла под вычищенным потолком так ярко, как только могла!
— Видишь, какое событие? — Витя встретил Маку на лестнице и улыбнулся ей. — А что дальше будет!
А дальше было вот что.
Как-то утром Семен Епифанович привел Маку в ванную комнату и велел ей закрыть ваза. В ванной раньше лежала картошка, в умывальнике собирался мусор, а после того как загорелся свет, все было убрано. Холодные, белые, пустые и ванна и умывальник, казалось, только понапрасну занимают место.
— Давай-ка свою руку! — сказал Семен Епифанович.
Мака протянула вперед руку, крепко зажмурив глаза. Вдруг что-то громко зафыркало. Мака не выдержала и открыла глаза… А на ладошку ей текла из умывальника ровная холодная струйка воды.
— Вода! — закричала Мака. — Ура! Вода пошла!
— И не нужно больше воду носить! — сказал Семен Епифанович и спрятал ведра в чулан, где уже лежали верой и правдой служившие когда-то коптилки-«моргасики».
Потом в комнате раздалось какое-то удивительное тихое журчание. Как будто где-то в стене или под полом побежал весенний ручеек. Что-то забулькало на стене, там, где стояли холодные мертвые батареи центрального отопления. И стало совершенно ясно слышно, как по трубам побежала вода. Семен Епифанович вскочил, подбежал к батарее. Потрогал ее рукой.
— Затопили! — закричал он. — Ура! Затопили! Маша, затопили!
Мака кинулась к трубам. Пузан залаял, завертелся по комнате.
В двери на черной лестнице кто-то барабанил. Мака бросилась открывать. По лестнице вверх и вниз бежали жильцы.
— Затопили! — кричали одни.
— Затопили, — шептали другие.
В подвале, в кочегарке, огромный котел глотал кучи черного блестящего угля. В животе у него раскаленное, красное шевелилось тепло. Из его живота растекалось оно по всему дому по трубам, по трубочкам, по батареям. Истопник, черный, усталый, сверкая зубами и глазами, похлопывал котел по спине, как хорошего коня, и поглядывал на тонкую трубочку термометра.
— И не испортится? — спрашивала мама Вали и Сережи. Она кашляла и куталась в платок. Ей так нужно было тепло!
— И всегда будет топиться? — спрашивала Варварушка.
— Катерина, иди домой! — кричала сверху Катина мама.
— Галя, иди сюда! — кричала снизу строгая Галина мама.
Ростик рассматривал термометр. Витя улыбался своим большим ртом.
— Видишь, вот и еще событие.
Мака кивала ему. А Пузан носился по лестнице вверх и вниз.
Потом зазвонили звонки и открылись парадные двери. Впервые Мака увидела каменные, холодные чистые ступеньки. Они плавно поднимались вверх, окаймленные широкими перилами. На дверях сияли медные ручки. В круглых окнах были вставлены цветные стекла.
Чтобы отметить открытие парадного хода, на следующий же вечер на лестнице устроили общее собрание жильцов. Конечно, пришли все — и взрослые и дети. Все разместились на одной площадке и на одной лестнице. А на верхней площадке встал папа Сеня, чтобы сказать речь. Он очень волновался, долго откашливался, а потом вдруг, когда уже все думали, что речь его начинается, сказал:
— Ну-ка, Маша! Принеси стул для Катиной бабушки!
Конечно же, бабушка была старенькая, ей трудно было стоять!
Мака бросилась бегом за стулом, но когда она вернулась, когда бабушка села, речь уже началась.
— Вот за это я и воевал, дорогие товарищи! — говорил папа Сеня. — Вот за то, чтоб всем нам жилось светло и красиво! И это не такое уж шуточное дело — пустить в ход электростанцию, устроить удобную жизнь для людей! Вот за это я и воевал когда-то! — еще раз сказал папа Сеня и, прихрамывая, спустился по лестнице.
Ему захлопали, а Маке стало жалко папу Сеню, потому что лицо у него было грустное, такое, как бывало, когда он вспоминал свою жену и дочку.
Потом на площадку поднялся Галин папа. Он посмотрел на всех собравшихся, посмотрел на яркую электрическую лампочку, которая сияла на потолке.
— Ну вот, — сказал он. — Старую турбину мы пока что в ход пустили. Но должен вам сказать, друзья, что этого еще мало. И мы сейчас будем стараться наладить все наше хозяйство. Во всех городах.