— Не знаете, Стрелецкая улица далеко?
Роберт вздрогнул, точно его внезапно разбудили: перед ним стоял человек в потертом пиджаке, без галстука, в рубахе, распахнувшейся чуть не до пояса. Это был наконец тот случай, которого никак нельзя было упустить.
— Стрелецкая? Это довольно далеко. Удобнее всего на трамвае…
Человек выпрямился.
— Ну, ноги-то у меня крепкие, дойду пешком.
— Если хотите, я вас провожу.
— Не надо.
— Мне все равно в ту сторону.
— Да что вы привязались, в самом деле?
Голос звучал грубо, при слабом свете фонаря Кушнер увидел, что лицо у человека изрезано морщинами и обветрено, как у того, кто целый день проводит под открытым небом и не защищен от солнца.
— Надо перейти через дорогу, — сказал Роберт.
Человек с размаху шагнул на мостовую. Кушнер схватил его сзади за рукав:
— Нельзя на красный.
— Так уж и нельзя!
— Может оштрафовать регулировщик.
— Чихал я на регулировщика!
К счастью, их краткий спор прервал зажегшийся зеленый свет. Молча пересекли они оживленный перекресток, который даже в такой поздний час со всех сторон осаждали автомобили, и Роберт легким прикосновением руки направил незнакомца к длинной узкой улице.
— Туда, вниз, — сказал он, — пройдете минут двадцать, если не все шестьдесят. В гости собрались?
— Ваше-то какое дело? — гаркнул человек.
— Вы, верно, чем-то раздосадованы, — сказал Роберт, — со мной можете поделиться. Знаете, какое мне привалило счастье?
— Привалит, если не схлопочешь у меня по шее, — проворчал тот.
Роберт остановился.
— Вы хам, — сказал он. — Просто хам.
— Пошел ты знаешь куда…
Кушнер смотрел вслед человеку, пока не скрылась в темноте его широкая спина, и думал: «Что его во мне так раздражало? То ли он выпил лишнее, то ли шел на какое-то дурное дело — кража, убийство, месть изменившей женщине?..» Предположения, рожденные горячечной фантазией, казались ему самому смешными и нелепыми, он отвергал их и отбрасывал… Но тут он вздрогнул: может быть, у его счастья лицо оборотня — оно отпугивает всех одним своим видом?! Но нет, это было невозможно, ведь каждый человек жаждет счастья. Жаждет достичь недостижимого — от сотворенья мира это было так. «Других грехов я за собой не помню» — чушь. Перед ним были освещенные окна пивной. Он нерешительно вошел. Пелена дыма и липкого тумана накрыла его с головой, так что он в первый момент ничего не мог разобрать. Слышал только стук кружек, журчанье пивных струй, бегущих из краников, позвякиванье кассы и множество голосов, сливавшихся в один басовый тон. Казалось, Роберт очутился под водой — шум проникал к нему сквозь ее невидимую толщу, — когда же пригляделся, различил узкую стойку, галдящую очередь каких-то людей в кепках и спокойного, непомерно высокого бармена, молча подставлявшего кружку за кружкой под никогда не закрывающийся кран… Не говоря ни слова, Роберт встал последним в эту очередь, потом, словно его вдруг осенило, протиснулся вперед и объявил:
— Плачу за всех!
В пивной мгновенно воцарилась тишина; лица словно окаменели, множество глаз уставилось на Роберта.
— Это вы серьезно? — раздался в мертвой тишине голос бармена.
— Вы мне не верите?
Все рассмеялись.
— Ты чего умничаешь, тощий, — подступил к Роберту крепыш с большой блестящей лысиной. — Не умничай, а то я тебе врежу!..
— Простите… — растерянно пожал плечами Кушнер, — я хотел сделать вам приятное, но раз, по-вашему, я лезу не в свои дела, тогда не надо. Я могу уйти.