— Бухала вызывал вас.
— Меня?
Странно. Он всегда принципиально обращался исключительно к директору, а после его смерти — к Рауху.
— Бухала вызывал вас к себе.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Я так и сказала, что вы уже едете.
— Черт возьми!
Я кладу трубку и смотрю на Жофи.
— Что-нибудь случилось?
— Меня ждут в главном управлении.
— Скажите пожалуйста, какой он стал важный! Какой уморительно важный!
Я стою на трамвайной остановке и провожаю взглядом водяные потоки, несущиеся по желобам рельсов.
6
Главное управление размещалось в новостройке, куда переселилось всего полгода назад из временных деревянных бараков в предместье. Современное воздушное здание, представляющее собой легкую алюминиевую конструкцию с огромными окнами чуть ли не от пола. Лифт до сих пор не работает. Ждут какое-то особенное заграничное пневматическое оборудование. Поэтому на пятый этаж я поднимаюсь по широкой лестнице пешком.
Секретарши на месте нет. Я выглядываю в коридор и, поколебавшись, стучу в деревянную раму обитой двери кабинета Бухалы. Кабинет невероятно маленький, намного меньше секретарской нашей Ренаты.
Не выпуская из рук телефонной трубки, Бухала кивает мне, указывая на ярко-зеленое кресло, стоящее против него возле маленького круглого столика. Он бесконечно долго говорит по телефону, точнее, слушает, поддакивая кому-то, и мне становится неловко.
— Я подожду в секретарской.
— Нет, нет, сидите, — останавливает он меня, закрыв ладонью мембрану и не прерывая разговора. — Я сейчас кончу.
Я перевожу взгляд на свои часы и слежу за секундной стрелкой, которая перемещается невероятно медленно. Проходит еще пять минут, вдруг Бухала неожиданно заканчивает разговор решительным «до свиданья» и с громким стуком кладет трубку.
— Очень хорошо, что вы пришли, — приветствует он меня и протягивает из-за стола руку.
— Меня задержал дождь, — бормочу я в свое оправдание и тут же спохватываюсь, что выгляжу смешно: здесь-то, в управлении, не считают время на минуты, и кто может знать — явился я сюда из типографии или откуда-нибудь еще.
— Мне нужно серьезно поговорить с вами, — начинает он, закуривая.
— О нашей типографии?
— Вот именно. Мне известно, вы в курсе всех дел.
Не догадываясь, куда он клонит, я осторожно замечаю:
— Разумеется, но, к сожалению, сейчас я не захватил с собой никаких документов.
— Я имею в виду не цифры, а людей. Короче, что там у вас сейчас происходит?
— Вводятся новые порядки.
— Вам это нравится?
— Да кто его знает…
Так. Значит, Бухала собирается что-то выведать у меня. Однако насколько я могу быть откровенным? Они с Виктором Раухом уже не один год ездят вместе на рыбалку. Приятели. Что, если это ловушка и завтра все станет известно Рауху? Говорить правду рискованно. И кто его знает, что бы хотел услышать от меня Раух?
— Неопределенность положения руководства типографией не может продолжаться вечно, — внушительно произносит Бухала и выпускает облачко дыма.
Я рассматриваю картину в простой серебристой раме. Цветная репродукция пейзажа с избами, крытыми гонтом. В небо поднимается орел и уносит в когтях овцу.
— Нравится?
— Картина?
— Да, картина.
— Я не разбираюсь в живописи.
— А я рисую на досуге.
— Это ваша картина?
— Нет. Я нарисовал бы иначе. По-моему, в овце мало драматизма.
— Пожалуй.
— Но овца всегда овца.
Бухала громко хохочет, но тут же становится серьезным, лицо его обретает выражение чиновничьей жесткости.
— Ну и каково ваше мнение обо всем? Пусть все идет, как идет?
— Думаю, это вопрос времени. Раух дает понять, что все дело за приказом, который закрепит фактическое его положение.
— Вот что, товарищ Самель. — Бухала наклоняется ко мне и продолжает, перейдя на «ты»: — Чтоб ты знал: я Рауха уважаю. И люблю. Но, по-твоему, правильно ли было б в нынешней ситуации делать его директором?
— Тебя не устраивает Раух?
Я не скрываю, что удивлен позицией Бухалы.
— А тебя устраивает?
Это что, провокация? Я растерянно молчу.
— Говори же.
— Кого трогает, что я думаю?
— Учитывая сложность происходящего, я предпочел бы работать с человеком, не обремененным тяжелой наследственностью прошлого.