— Жофи, я принес тебе цветы.
Торопливо срываю с цветов налипшую бумагу и протягиваю ей букет.
Жофи молчит. Она смотрит куда-то поверх моей головы, словно не замечая меня. Потом стряхивает пепел в пепельницу.
— Зачем надо было их покупать? Я уезжаю.
— Уезжаешь?
— Я же сказала тебе, что все это бессмысленно.
— Куда же ты поедешь?
— Не знаю.
— А где ты собираешься ночевать?
— У сестры.
— А потом?
— Как-нибудь устроюсь.
— Жофи, я хотел тебе сказать… Я хотел тебе сказать, что мы начнем новую жизнь.
— Это я начну новую жизнь.
— Без меня?
— Без тебя.
На столе под вешалками я замечаю желтый казенный конверт. Большими печатными буквами на нем написана моя фамилия.
— Что это за письмо?
— Я вынула его из почтового ящика.
Конверт разорван, я вынимаю письмо. Анонимка. Фраза составлена из газетных букв:
«Ты найдешь свой конец на помойке, и мы растопчем тебя, как червяка».
— Из-за этого ты решила уехать?
— Нет, я решила это еще раньше.
— Все ерунда. У кого есть своя точка зрения, у того есть и враги. Завистники найдутся всегда.
— Какая ж тут зависть!
— Ладно, не зависть. Но я не могу быть другим и вести себя иначе.
Даже на носилках я выгляжу строго и внушительно. Возможно, это вовсе и не я, а тело совершенно незнакомого человека, которое два тяжело дышащих санитара в грязных белых халатах неловко несут вниз по ступенькам. Цирбес фотографирует. «Улыбнитесь. Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка». — «Где тут у вас помойка?»
Санитары останавливаются на площадке и опускают носилки. «Нельзя, что ли, отдохнуть немного?» «Наш дом образцовый, у нас вообще нет помойки, только контейнеры». «Ну вас к черту с такой работой! Кто нам заплатит за то, что мы перлись на самый чердак?», «Улыбайтесь, сейчас вылетит птичка. Только не вздумайте мне ее подстрелить».
— Жофи!
Жофи захлопывает крышку чемодана и надевает плащ.
— Прощай!
— Погоди. Возьми.
Я протягиваю ей букет.
— Не надо. Они мне будут только мешать. Мне нужно, чтобы одна рука была свободна.
— Ты в самом деле не хочешь их взять?
— Не хочу.
Жофи спускается вниз по лестнице.
— Жофи!
— Что?
— Может, ты еще передумаешь?
— Нет.
— Не уходи.
С лестницы доносится стук ее каблуков. Я с грохотом захлопываю дверь. «Зачем вы это сделали? Зачем вы ее застрелили? Зачем застрелили птичку-невеличку?» — причитает Цирбес. Сверкнул свет. На этот раз это настоящая молния, а не искусственная вспышка в серебристой трубочке. Я смотрю в окно. На улице быстро темнеет, на город надвигаются тяжелые черные тучи.
— Жофи, не ходи, гроза будет! — кричу я.
Но Жофи не слышит. В правой руке она несет чемодан и не оглядывается.
Подул ветер, и сразу стало прохладнее. На голову падают тяжелые дождевые капли. После такой жары летняя гроза — как искупление.
Перевод И. Ивановой.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (1978)
Narodeniny
© Jozef Kot, 1978
1
Из зеркала на него глядело незнакомое лицо. Он не любил зеркал и избегал смотреться в них, потому что при этом его охватывало чувство быстротечности времени и неумолимой череды дней, настававших все чаще и все быстрее кончавшихся. Даже бреясь, он полагался больше на пальцы, нащупывавшие жесткую щетину, — будто в темноте коридора проводишь рукой по шершавой стенке, добираясь до выключателя. Да будет свет — и был свет. Теперь же был мрак, точнее, полумрак, сумрак; в феврале утра еще серые, окна заиндевели, и он привык собираться в потемках, не зажигая огня, уходить из дому потихоньку, будто тайком, без свидетелей.
— Ты надел белую рубашку?
Он вздрогнул. За его спиной в зеркале мелькнула оранжевая пижама жены. Он резко обернулся.
— Нет. А зачем?
— Ради бога, Томаш. Ты что, хочешь выглядеть там как дикарь?
«Дикарь» было ее любимое словцо. Она употребляла его всякий раз, когда хотела уязвить мужа, ибо в ней и дома брала верх привычка непрерывно обучать необучаемых и исправлять неисправимых, что Томаш именовал профессиональной деформацией и на что реагировал лишь ухмылкой — как нерадивый ученик, которого уличили во лжи, но которому уже сам этот факт доставляет удовлетворение и откровенную радость.
— Зачем ты встала так рано?
— Я уже давно не сплю.