Он поднял взгляд на Юргиса и увидел, что тот, прищурив глаз, тоже с явным удовольствием смотрит на картину. Потом, взяв кистью с палитры краску, Юргис подошел к холсту и в нижнем углу поставил точку, которая еще больше оживила все — тротуар засветился влажным, отраженным в воде солнечным лучом.
Юргис показал несколько портретов. Это были его товарищи, просто знакомые и даже незнакомые люди — мужчины и женщины, которые, как знала Эляна, приходили позировать в ателье. Каролис долго смотрел на портрет рабочего с лопатой на плече, в дырявой войлочной шляпе. Лицо рабочего — простое, грубое, сотни таких лиц можно видеть каждый день в рабочих предместьях, в районах фабрик: большие усы, жилистая открытая шея, живые темные глаза. Каролис где-то уже видел такое лицо, ах, да, этот человек похож на Стримаса, с которым он сидел последние недели в тюрьме, только тот, на портрете, был худощавее.
— Интересное лицо, — сказал Каролис, все еще не отрывая взгляд от портрета. — Он напоминает мне одного знакомого.
— Это безработный из Шанчяй, — ответил Юргис. — Он очень тяжело жил. Он мне позировал, потому что я ему немножко платил. Увы, сейчас его уже нет среди живых.
— Нет среди живых? — спросила Эляна, вспомнив, как она примерно год назад открыла ему дверь и впустила в ателье Юргиса.
— Он умер от туберкулеза этой весной. Оставил двоих детей и жену. Мне его было очень жаль. Он нигде не мог получить работы, а я, увы, тоже не мог ему больше помочь.
Юргис поднимал и выстраивал у стен все новые свои работы. Внимание Каролиса привлекла картина — мрачный угол улицы, освещенный фонарем тротуар, молодая проститутка прислонилась к облупленной стене, подняла кверху намазанное болезненное лицо. В больших глазах, в лице, в пухлых детских губах что-то изломанное, оскорбленное, растоптанное. Руки опущены вниз, темное платье скрывает костлявое, высохшее молодое тело.
— Каунас? — спросил Каролис.
— Да. Шел я однажды ночью мимо вокзала. Сыро было, холодно. И мне врезалась в память вот такая точно девушка. Совсем молодая… Подняла лицо к грязному электрическому фонарю, опустила руки, ничего не ждет от жизни. Не знаю, кто она, не знаю, что с ней случилось. Я никак не мог отвязаться от этого зрелища и в ту же ночь начал работать… Мне кажется, она думала о смерти.
— О смерти? — вздрогнула Эляна.
— Да, о смерти, — повторил Юргис, ставя к стене новую картину. — Что у нее осталось в жизни?
Юргис снял покрывало с мольберта. Каролис и Эляна застыли. Это был их отец! Но какой! Громадная, прекрасная голова в ореоле седых развевающихся волос. Горящие, вдохновенные глаза, темные и сверкающие. Крупный, орлиный нос, проведенные болью морщины на лбу, у углов губ. И рука, лежащая на одеяле, — живая, пульсирующая, страдающая рука. Все его лицо как будто устремлялось вперед, уходило из полотна, из комнаты, из времени. Полным жизни и страдания, надежды, заботы и какой-то затаенной, только ему понятной радости было это лицо, незабываемое, любимое лицо. Эляна знала — таким он был в последние недели своей жизни. И все втроем они стояли перед отцом, который так недавно ушел из этого дома и которым были полны сердца детей, хотя они старались об этом не говорить, не упоминать, не бередить открытую рану. Теперь все трое с новой силой чувствовали, что значил для каждого из них этот человек, который больше не вернется. Только его лицо будет вечно смотреть с этого полотна, полное жизни, страдания, надежды и света. Да, светом были наполнены эти глаза, этот высокий лоб, под которым всегда билась мысль, эти губы — все это лицо, такое удивительно дорогое.
Потом их глаза встретились. Каролис видел, как по щеке Эляны катится слеза. В глубоком раздумье Юргис не сказал ни слова. Он смотрел то на Эляну, то на Каролиса, словно стараясь прочесть на лицах то, что заполняло их мысли и сердца.
Юргис опустил покрывало на мольберт. Они вышли из ателье в комнату Юргиса и уселись за низким столиком на низеньких мягких пуфиках.
— Так уж у меня заведено, — сказал Юргис, вынимая из шкафчика рюмки и бутылку, — осмотрев мои работы, друзья обычно не отказываются от рюмочки коньяка.
— Думаю, они правильно делают, — сказал Каролис. И, глядя, как брат наливает в рюмки, обратился к сестре: — Ведь правда, Эляна, наш Юргис замечательный художник? Мне почему-то казалось, что ты, как у нас говорят, погряз в «чистом искусстве». Но у тебя в картинах есть отблески настоящей жизни. Правда, пока их еще немного…
— Пейте, пейте, а раскритиковать меня еще будет время… — подняв рюмку, Юргис ждал, пока присоединятся брат и сестра.