Все трое подняли рюмки, и Каролис продолжал начатую мысль:
— Да, я говорю об отблесках настоящей жизни…
— Так сказать, о классовой борьбе?
— Хотя бы. Она теперь составляет содержание нашей жизни.
— Я такой, какой есть, — ответил Юргис, снова наливая. — Работаю, как умею, как понимаю, как могу. И вот мне очень интересно, Каролис. Ты видел мои работы. Как тебе кажется: нужны они новому обществу или нет? Будет оно на них смотреть или растопит ими печку? Ты ведь боролся за это новое общество и борешься. От твоего ответа многое зависит. Ты понимаешь, мне очень нужно твое мнение…
— Если хочешь, Юргис… — тепло сказал Каролис, он положил руку на ладонь брата и посмотрел ему прямо в глаза. — Я думаю, твое искусство будет нужно новому обществу, в нем есть душа и красота.
Эляна обрадованно воскликнула:
— Как ты правильно сказал, Каролис!
— Но ему, новому обществу, нужно еще что-то, побольше, чем хороший натюрморт, пейзаж, наконец, даже портрет… — сказал Каролис.
— Классовая борьба? — прервал его Юргис, и в его голосе прозвучал скрытый сарказм.
— Вот именно, — подхватил Каролис. — Я здесь видел кое-что интересное. Портрет рабочего. Девушка на улице. Понимаешь? Это жизнь народа, его лицо, его страдания. Это очень хорошо. Но для тебя это только случайные сюжеты. А новое общество, несомненно, потребует от художника…
— Потребует? — прервал его Юргис.
— Ну да, потребует… — подтвердил Каролис.
— Я не буду работать по требованию! — закричал Юргис. — Понимаешь, Каролис, я не могу работать по требованию, я не верю, что художник может создать что-либо ценное, если от него т р е б у ю т. От меня никто не требовал портретов этого рабочего и этой девушки. Меня самого привлекли их лица. Вот и все…
— А я уверен, что в нашей новой жизни будет столько своеобразной красоты, разнообразия, что она не сможет не восхищать искреннего, настоящего художника! Вот как все обстоит, мой милый. Здесь и речи нет о чьих-то требованиях… Может быть, я не так сформулировал свою мысль…
— Возможно. Но знай, Каролис, что никто не прикажет мне создавать то, чего я сам не пережил, не выносил в себе, что меня до глубины души не волнует. Свобода творчества — вот для чего стоит жить. Все остальное не имеет для меня значения. Потеряв эту свободу, я, думаю, потерял бы все.
— И все-таки, мой милый, ты забываешь, что мы живем не в стране Эльдорадо, а в живом обществе, где кипят страсти и бурлит борьба, — горячо говорил Каролис, — в обществе очень сложном, раздираемом противоречиями, и никто, даже художник, не может остаться свободным от общества. Еще Ленин об этом говорил. Я не пророк, но я тебе говорю, Юргис, что ты, если только посмотришь на жизнь открытыми глазами…
— Если у меня есть хоть какой-нибудь талант, — горько и словно с иронией ответил Юргис, — то пусть им пользуется кто хочет. Мне совсем не важно, кому понравится мой «Каунас после дождя» — буржую или пролетарию. В конце концов, я ведь работаю только для себя. Красота только одна, и ее принимает тот, у кого открытая душа. Вот и все. А остальное — это уже ваша область, политические деятели. Для меня туда путь закрыт.
— Он откроется, — твердо сказал Каролис.
Эляна смотрела на братьев. Ей казалось, что их разговор становится все холоднее, отталкивает братьев друг от друга. А она так хотела, чтобы они хоть раз в жизни поняли друг друга!..
Внизу зазвенел телефон. Каролиса вызывали в Центральный комитет.
22
К одиннадцати часам Каунасский театр был полон. Постоянный посетитель сразу бы заметил, что собравшиеся здесь как небо от земли отличаются от той публики, которая раньше, перед концом сезона, каждый вечер занимала места в партере и в ложах. Сегодня в театре не благоухали заграничные духи, не шелестели шелка и веера, не алели лакированные ногти и густо намазанные губы. Сегодня здесь собрались совершенно другие люди. Раньше капельдинер осмотрел бы их с головы до ног, особенно если театр в тот вечер соблаговолил посетить его высокопревосходительство президент республики. Служители театра, как и многие другие из жителей Каунаса, не могли понять, что во всей жизни многое существенно изменилось. Они не могли понять, что эти загорелые, простые люди в тесных, плохо выглаженных костюмах, даже без галстука, с этого дня будут вершить судьбу Литвы. Принято, чтобы о судьбе края заботились солидные, богатые господа, обязательно господа — банкиры, помещики, адвокаты, ксендзы, — а в этой публике мало кого и господами назовешь. Очень уж они не похожи на господ, они даже не называют друг друга господами, а как-то странно — товарищами. Может показаться, что слово «господин» у них вроде ругательства.