Здесь снова встретились те, кто совсем недавно сидел в тюрьмах и концлагерях, — даже коротко подстриженные волосы их не успели еще отрасти на воле. Здесь встретились старые революционеры, работавшие в разных местах Литвы, много раз сидевшие в тюрьмах; здесь были известные всей стране писатели, никогда не порывавшие связи со своим народом, не продавшие себя правящей клике; здесь были рабочие с заскорузлыми от тяжелой работы руками и загорелые, усатые крестьяне.
Они пришли решать судьбу Литвы.
Пранас Стримас, высокий, темноволосый, пробирался сквозь толпу. Среди незнакомых он немного смущался и даже обрадовался, увидев Эдвардаса, который дружески кивнул ему, но не подошел, а заговорил с двумя девушками, идущими по фойе в потоке людей.
— Эдвардас! — воскликнула Эляна, как ей показалось, громче, чем нужно. — Наконец-то…
И она вдруг запнулась, подумав, что по ее лицу Эдвардас может прочесть все — как она ждала его, тосковала, беспокоилась, сердилась, что он ничего о себе не сообщает, как на улицах, в толпе, искала его глазами и нигде-нигде не могла найти… И теперь он здесь! Нет, лучше пусть он ничего не знает.
Эдвардас пожал ее маленькую, вдруг похолодевшую ладонь. Он хотел так много сказать Эляне, объяснить, почему так долго, так долго (ведь правда, целая вечность прошла с последнего их свидания!) не давал ей о себе знать, но с ней была Ирена, и это смущало его, даже сердило.
— Вы хорошо выглядите, товарищ Эдвардас, — сказала Ирена. — Загорели, возмужали… Где вы были? Мы так давно вас не видели. Немножко даже соскучились…
Эдвардас с жаром принялся рассказывать:
— Я, знаете, журналист… Только сегодня утром вернулся. Даже домой не успел забежать. Был на периферии, в Шиленай, до самых выборов ездил по деревням. Дьявольски интересно и, оказывается, опасно. Фашисты не дремлют. Если б вы знали, какое там с нами было! — И он рассказал о ночи перед выборами. — Мы бы их поймали, если б не наша оплошность. И, знаете, среди этих фашистов была одна дамочка…
«Как мало он обо мне думает! — с болью подумала Эляна. — С каким бахвальством он говорит о себе и об этой… Боже мой… Вот почему он мне не писал и не звонил».
А он, ничего этого не замечая, с пылом рассказывал, как потом его послали в Паневежис, как он написал оттуда репортаж, сколько теперь тем…
Ирена сказала равнодушно:
— Да, я читала в газете несколько ваших репортажей. Довольно серые. Рассказываете вы лучше.
Эдвардас смотрел на лицо Эляны, удивительно нежное, только очень печальное, и не мог понять, что с ней случилось. Ведь ее первое восклицание, когда она его увидела, было такое искреннее, радостное. А теперь она снова почему-то замкнулась в себе, и это было непонятно.
Вдруг кто-то хлопнул его по плечу, он обернулся и увидел Йонаса. Брат! Он даже не подумал, что и Йонас может быть сегодня здесь. Извинившись перед девушками, Эдвардас повернулся к брату.
— Куда же ты исчез? — воскликнул Йонас, крепко обнимая Эдвардаса, словно они не виделись много лет и Эдвардас вернулся из путешествия на край света. — Мама ночей не спит, Бируте и отец волнуются, а ты — хоть бы два слова! Слыхал я, с Варнялисом ездил? Хороший парень, а? Я его еще до тюрьмы знал…
— Он ранен. Лежит в больнице.
— Варнялис? Что ты говоришь! Грузовик перевернулся или еще что?
— Дело, знаешь ли, немного сложнее…
И Эдвардас стал рассказывать брату о последней ночи перед выборами, о том, как ранили Варнялиса.
— Вот гады! — закричал Йонас. — Что ты скажешь! А у нас, знаешь, некоторые товарищи так бодро настроены, им уже кажется, что все, даже капиталисты, угнетатели, все вдруг стали нашими братьями…
Эдвардас повернул голову и увидел, что Эляна с Иреной в людском потоке уходят по другой стороне фойе. Опять им ни минуты не пришлось побыть вместе!
— Братья? Что ты говоришь? Не может быть! — явно думая о другом, машинально ответил Эдвардас.
— Ну да, братья, — повторил Йонас, удивляясь, почему Эдвардас такой рассеянный. — А отца ты видел? Знаешь, в нашей семье такая радость!
— Нет, не видел. Но читал в газете. Я очень обрадовался, когда узнал. Для отца это огромное событие.
— Я думаю, — подтвердил Йонас. — Депутат Народного Сейма! Это не шутки! А вот и он, видишь?
…В праздничном костюме, даже при галстуке, у четырехугольной колонны стоял Казис Гедрюс, рабочий железнодорожных мастерских, их отец, депутат Народного Сейма. Его живые глаза с удивлением и нескрываемой гордостью обводили фойе, он смотрел из-под седых бровей, как будто все еще не веря, что он сегодня здесь хозяин. Разве не удивительно — в театр его привезли на автомобиле, и он смело вошел в дверь, в которую в свое время входили президент и его министры, самые богатые люди Каунаса! И вот теперь он видит в толпе обоих своих сыновей — парни на загляденье, крепкие, широкоплечие! Они заметили отца, конечно, заметили, вот подходят к нему, и отец обнял Эдвардаса, поцеловал, слезы выступили у него на глазах.