— Разреши тебя поздравить, отец, — услышал он голос Эдвардаса, — от души поздравить, — сын крепко пожал руку отцу.
Рядом стоял Йонас и улыбался.
— Вот видишь, — сказал Йонас Эдвардасу, — а мы и не думали, что наш папаша такой молодец…
— Старое дерево еще скрипит-поскрипывает, дети, — сказал отец, словно оправдываясь, и его живые, умные глаза засмеялись. Рукой, только что обнимавшей Эдвардаса, он провел по влажной щеке. — А тебя и не видно, сынок, — обратился он к Эдвардасу. — Куда ты исчез?
Эдвардас начал было рассказывать отцу свою одиссею, но в это время прозвучал звонок и двери в зал отворились. На сцене, на столе, покрытом красной скатертью, стояли цветы, а над столом и над залом протянулись лозунги, приветствующие Народный Сейм. Депутаты занимали места. Эдвардас увидел Стримаса. Он хотел познакомить отца со своим товарищем по камере, но человеческий поток унес Стримаса дальше, и Эдвардас незаметно для самого себя отстал от отца и брата. И тут он снова увидел рядом милую головку с легкими белокурыми волосами. Он даже не оглянулся, но всем своим существом ощутил, что это она, она… Да, это была Эляна, и Эдвардас быстро взял ее под руку, словно боялся, как бы снова кто-нибудь ее не отнял. В глазах Эляны блеснула радость, она хотела отнять руку, но передумала.
— Ты не видел… Ирены, Эдвардас? — спросила она.
— Нет, нет, зачем она нам? Пойдем, а то мест не будет.
И они вошли в зал. В одном из последних рядов они увидели два свободных места. Эдвардас пропустил Эляну вперед, и они сели.
— Эляна, ты, кажется, снова в хорошем настроении, — сказал Эдвардас, всматриваясь в ее повеселевшее лицо. — Что с тобой было, почему ты так огорчилась? Может, я… Ты знаешь, у меня совсем нет такта.
Эляне теперь показалась смешной ее печаль: она — с Эдвардасом, и все снова хорошо.
— Сама не знаю, — ответила она просто, — иногда мне весело, иногда — вдруг печально. Не обращай внимания, Эдвардас.
Как хорошо сидеть рядом, видеть прядь ее белокурых волос, падающую на лоб, ее маленькое ухо, голубую пульсирующую жилку на виске!
— Эдвардас, а кто этот, с бородой, с таким добрым лицом? — спросила Эляна.
Эдвардас ответил не сразу:
— А, это Адомаускас, бывший ксендз. Он за коммунистическую деятельность много лет провел в тюрьмах. Я тебе, кажется, о нем рассказывал?
— А этот, в очках, с такой энергичной походкой, строгий такой?
— Он сейчас министр, — ответил Эдвардас. — А раньше был на воле, работал в подполье. Тоже замечательный человек.
Эляна, почти прижав губы к уху Эдвардаса, расспрашивала о других людях, которые садились на свои места, и от тонкого запаха ее духов у него кружилась голова.
В это время из-за кулис на сцену вышло много людей. Эляна узнала некоторых из них — это были члены народного правительства, портреты которых она уже видела в газетах. На сцене они немного смущались — не привыкли к свету, бьющему прямо в глаза, ко множеству людей, к аплодисментам и крикам. Из-за покрытого красной материей стола встал молодой привлекательный человек с высоким лысеющим лбом.
— Президент, президент… — зашептали в зале. Многие знали, что он недавно вернулся из Димитравского концлагеря и исполняет обязанности президента республики. Он был немного бледен, а глаза у него были добрые и печальные.
— Депутаты освобожденного народа Литвы, граждане, товарищи! — четко заговорил он с легким жемайтийским акцентом. — От имени первого Литовского Народного правительства приветствую вас, депутатов первого Народного Сейма, настоящих представителей свободного трудового народа Литвы! Сюда, где двадцать лет назад представители разношерстных групп буржуазной Литвы собирались заложить столь быстро рухнувшие основы якобы демократической республики, вы пришли заложить основы новой Литвы — республики людей труда. Борьба за нее будет тяжелой и долгой…
Весь зал смолк. Было слышно, как шелестит бумага в руках оратора и как щелкают фотоаппараты. Кто-то громко вздохнул, женщины обмахивались платками — становилось жарко от множества людей и от прожекторов, которые то освещали сцену, то заливали ослепительным светом первые ряды, ложи, ярусы.