Пранас Стримас сидел в пятом ряду и не мог оторвать глаз от сцены и оратора. Все, что происходило здесь сегодня, казалось ему сном. События последних недель катились так неудержимо, что и действительно, как думал Стримас, у каждого голова закружится. Давно, ли его арестовали в Скардупяй после похорон Виракаса и поволокли в сырые казематы Каунасского форта? Еще теперь звучит в ушах ругань полицейских, которую он, простой, темный человек, не осмелится даже повторить. Он вспомнил, как его бил ногами в перерывах между допросами маленький, но крепкий, совсем лысый человечек, глаза которого горели жестоким огнем, казалось — ему приятно мучить другого. Стримас не говорил ни слова, и следователя это, наверное, особенно бесило: он обязательно хотел начать дело против целой группы коммунистов. Хотел, наверное, проявить перед своим начальством необыкновенную проницательность и рвение, а тут, как назло, этот дуб нарушал все планы. Потом Стримас вспомнил вчерашний день, когда он уезжал в Каунас. На проводы у его избы собралось много народу. Они с нетерпением ждали Народный Сейм. Многим из них казалось — сейм сразу сделает так, что все вдруг разбогатеют, станут сильными, здоровыми. Когда Стримас уже сидел в коляске, запряженной любимым гнедым Доленги, бывший батрак Билбокас закричал звонким, высоким голосом, чтобы все слышали:
— И не забудь там насчет земли! Пора делить… Чего ждем, как цапля вёдра? Скоро сеять надо.
— Будешь ждать — собака кость унесет, — сказал кто-то в толпе.
— И скажи там: мы все требуем вступить в Советский Союз, чтобы и у нас было, как там, — без господ.
Как будто его друзья не знали, о чем он сам думает! А как ему было приятно, когда батраки называли Народный Сейм с в о и м сеймом! Ведь раньше никогда этого не было и быть не могло. Раньше все было не для рабочих, простых людей, землепашцев, а для богачей, помещиков, кулаков, ксендзов. Ихняя была власть, ихний был сейм, все ихнее было, даже, как они говорили, сама Литва.
…А оратор уже рассказывал о борьбе народа за свободу, о происках реакции, о помощи Советского Союза в нашей борьбе.
Стримас устал от событий последних дней, ему было трудно следить за мыслью оратора, и часто он улавливал не отдельные слова, а только общий смысл. Но вот оратор воскликнул:
— Мы приветствуем всех вышедших ныне на свободу закаленных борцов, вынесших и свято сохранивших тот дух борьбы и самопожертвования, которым завоевана победа народа! Сегодняшний триумф — это лучшее вознаграждение за ваши мучения, за страдания многих тысяч других людей. Пусть ваш дух борьбы и любви к народу широко растекается по Литве, вдохновляя литовский трудовой народ в дальнейшей борьбе за новую жизнь!
После речи президента избрали председателя сейма. Это был тот мягкий, добрый человек с бородкой, который привлек внимание Эляны перед началом заседания.
На сцене Эляна увидела и министра, о котором она говорила с Эдвардасом. Его избрали вице-председателем. За столом президиума заняли места и другие лица, избранные руководить работой Народного Сейма.
Эляне все казалось удивительным. Она сидит теперь здесь рядом с Эдвардасом, а еще вчера даже не знала, где он, и думала, что он совсем о ней забыл. Очень странно было видеть рядом его густые, зачесанные набок волосы, расстегнутый воротник рубашки, его глаза и влажный от испарины лоб, его волевой подбородок. О да, он, несомненно, волевой и упорный человек, Эдвардас! Она это хорошо знала. Неужели правда, что это он держал ее под руку, когда они проходили в зал, пожимал ее неизвестно почему похолодевшие пальцы горячей, крепкой, мужской рукой?
Эляна с трудом могла следить за тем, что происходило на сцене. Было жарко и душно. Она видела здесь писателей — маленького Винцаса Креве с серым, усталым лицом и Людаса Гиру, очень подвижного, с бородкой клинышком и острыми глазами. Они говорили о доверии Народному правительству, им долго аплодировали. Потом выступило несколько незнакомых людей. На сцену с приветствием сейму поднимались целые делегации рабочих и крестьян. Эляна вспомнила о Пятрасе и вдруг подумала, что Пятрас с Мартой был несчастлив, хотя он никогда ей, Эляне, ни словом об этом не обмолвился. Каким жестоким был разговор братьев после смерти отца! А она ничего не могла сделать, чтобы их помирить! Потом она подумала, что еще сегодня надо будет побывать на могиле отца и договориться с кладбищенским сторожем, чтобы он каждый день поливал цветы, которые она там посадила. Она чуть не забыла об этом, а кроме нее кто же позаботится? Тересе старая, не всегда вспомнит…