Зал снова начал аплодировать, и Эляна не могла понять, что случилось, почему люди так обрадовались. Хлопал и Эдвардас — очень энергично, весело посматривая на нее. Потом все успокоилось. Она старалась внимательно слушать нового оратора, но снова чувствовала, что думает только об Эдвардасе. «Если б я знала, что он меня любит!» — думала она, нарочно стараясь не смотреть на Эдвардаса, и все-таки поглядывала украдкой на его лицо и на руку, что-то записывающую в блокноте.
— Смотри, — зашептал Эдвардас, показывая взглядом на трибуну, где стоял приземистый, крепко сколоченный человек с очень яркими, добрыми, веселыми глазами, которые, казалось, пронзают тебя насквозь.
Эдвардас сказал ей его имя, и Эляна вспомнила, что Каролис тоже рассказывал ей об этом упорном человеке, о его жизни и характере. Когда он направлялся к трибуне, зал ему аплодировал больше, чем остальным, — как видно, многие знали, что всю свою жизнь, начиная с гимназической поры, он шел через тюрьмы, границы государств, концлагеря, подполье, пока не пришел сюда, чтобы сказать всем что-то очень важное.
— Я не сомневаюсь, — говорил он ясно, не спеша, четко выговаривая каждое слово, — что Народный Сейм, как истинный выразитель борьбы и надежд народных, введет в Литве самый демократический в мире, советский строй, которого требует весь народ Литвы.
Долго не смолкающие овации встретили слова оратора. Он помолчал минуту, веселыми, острыми глазами оглядел весь зал — партер, ярусы, центральную ложу, в которой сидели представители Советского Союза, — и улыбнулся, вспомнив о чем-то приятном, хотя в его жизни вряд ли много было легких минут.
А может быть, он улыбнулся, почувствовав все величие и красоту этой минуты, о которой мечтал в тюремных камерах, в больших городах далеко от Литвы, в темную, холодную, дождливую осеннюю ночь переправляя в Литву через границу еще не высохшую от типографской краски партийную печать. Эляна увидела его улыбку и, не зная почему, тоже улыбнулась.
— Но, товарищи, мы остановились бы на полдороге и изменили народу Литвы, если бы все кончилось этим, — снова сказал оратор, наконец дождавшись, пока смолкли аплодисменты, и еще раз осмотрев весь зал. — Все трудящиеся Литвы теперь требуют войти в могучую семью народов Советского Союза.
В зале снова поднялась буря аплодисментов.
Казис Гедрюс, рабочий железнодорожных ремонтных мастерских, депутат Народного Сейма, старался не пропустить ни одного слова. Он смотрел на сцену из-под густых, нависших бровей и гордился, что некоторых ораторов знает лично. Вот в делегации, прибывшей приветствовать Народный Сейм, он узнал нескольких рабочих, а руководитель делегации был его ученик по ремонтным мастерским. Это была чертовски приятная минута, когда он увидел своих друзей и знакомых здесь в этот торжественный час! Он еле сдержался, чтобы не закричать им, не помахать рукой. Молодцы ребята! Вот рабочий… ну, как его фамилия?.. высокий и худющий, один из организаторов забастовки на общественных работах в Лампеджяй прошлой зимой, восьмого февраля. Он со своими товарищами поднял на забастовку около тысячи людей, был ранен и арестован службой безопасности, а забастовщиков, которые попытались идти в Каунас, полиция и охранка рассеяла пулями, саблями, слезоточивыми газами и резиновыми дубинками. И вот теперь он здесь, в Народном Сейме!..
Еще больше обрадовался старик, когда увидел на трибуне другого своего знакомого. Ну да, это он когда-то прятался в его домике, только Казис тогда не знал, как его зовут, этого веселого и упорного человека. Знал, что он ведет очень ответственную работу в партии. И вот теперь он на трибуне, возмужавший, повзрослевший, но глаза такие же юношески острые и добрые. Черт подери! Интересно бы встретиться с ним и поговорить! Только узнает ли он теперь Гедрюса? Ведь ему небось трудно помнить всех, кого он когда-нибудь видел. Гедрюс-то помнит своего жильца. Такие жильцы не каждый день встречаются, такие жильцы оказывают большую честь рабочему дому! Да, что ни говори, теперь уже можно подумать и о собственной жизни! Кажется, ничего особенного не было в этой жизни… А все-таки и он, Казис Гедрюс, не лыком шит! В Октябрьской революции участвовал, собственными глазами Ленина видел! Много лет назад, когда литовские рабочие и крестьяне впервые поднимались на борьбу за свободу, и он с винтовкой в руках — он был тогда еще молодой и крепкий — шел бороться за власть Советов! Нелегко тогда было! А они сражались и не в одной волости организовали советскую власть. Веселое было время, хорошие были парни. Многих уже нет — одни пали от пуль врага, другие зачахли в тюрьмах «независимой» Литвы, третьим удалось уйти в глубь Советского Союза. Хорошо бы сейчас узнать, где они. А он, Казис Гедрюс, все еще жив и здоров. Наверное, нарочно под конец жизни судьба послала ему такую радость. Хотя он, как и другие сознательные литовские рабочие, глубоко верил, что раньше или позже и в Литве трудящиеся свергнут власть буржуев, но трудно было представить, что все произойдет вот так — без кровопролития, выстрелов, жертв. Без жертв? Разве мало жертв принесли рабочие и крестьяне за эти долгие годы борьбы? Ему, Казису Гедрюсу, хорошо известно, сколько народу погибло от пуль, преследований, голода — всех не перечесть. И, может быть, сама судьба теперь вознаграждает за все их страдания. Судьба? А не правильнее ли сказать, как утверждает и оратор с трибуны, что это Страна Советов, а не судьба? «Да, это она пришла нам на помощь, мать трудящихся, первая держава рабочих и крестьян… Спасибо ей за это и честь…»