— У меня есть право! — тихо, но строго сказал Эдвардас, заметив, что за ними уже следят несколько зевак. — Успокойся! Не срами меня и себя!
— Но-но-но-но! Так я тебя и испугаюсь! — запротестовал Йонас. — Ты мне не указ, молокосос. И отец не указ… Я сегодня сам себе… указ. Понятно или нет?.. За свои деньги.
Эдвардас смотрел на брата и не знал, что делать. Оставить его одного на улице? Нет, он еле держится на ногах. Отвести к себе в гостиницу? Но ведь через час, да, примерно через час, начинается заседание сейма, а Йонас, если его оставить одного, несомненно, будет буянить, еще окно выбьет. Доставить домой?.. Поглядывая на часы, он следил глазами, не появится ли свободная машина.
— Вот выпил, и кто мне хоть слово скажет? — кричал в это время Йонас. — От радости выпил! Отец… мой отец депутатом сейма, понимаешь ты, журналист, пает или как там еще? А если вздумал меня критиковать, ты лучше сперва сопли… понятно?.. сопли утри!
Эдвардас не выдержал. Изо всех сил — впервые в жизни — он ударил брата, Йонас этого не ожидал. Оглушенный ударом, он зашатался, отлетел к липе, шляпа покатилась по тротуару. Вытаращив глаза, все еще не понимая, что произошло, он, мигая, смотрел на Эдвардаса. Эдвардас увидел на лице брата давнишний шрам, и ему вдруг стало стыдно. К счастью, удалось остановить свободную машину. Он втолкнул в нее брата.
Кругом все смеялись, кто-то поднял шляпу Йонаса и понес ее к машине, но Эдвардас толкнул шофера, и машина помчалась вперед, в Шанчяй.
О, как несчастен был теперь Эдвардас! Разные чувства переполняли его сердце: злость, отвращение, стыд. Как Йонас мог в такие необыкновенные, такие важные дни забыть все и напиться, как последний люмпен! Эдвардас вспомнил, что давно, еще до тюрьмы, несколько раз видел брата пьяным, но тогда он мог его понять, брата не было работы, он целыми месяцами не мог ее найти. Встретил товарища, тот повел его в кабак, напоил… А теперь ему сразу, можно сказать — в первый же день, дали работу, правда, не по специальности — его назначили директором крупного магазина, владелец которого убежал за границу. Зачем же теперь пить? Зачем?
Эдвардас смотрел на брата, а тот храпел, закинув голову, приоткрыв рот, откинувшись на кожаные подушки машины. Машина остановилась, и Эдвардас с помощью матери и сестры понес Йонаса в дом. Соседи глазели с порогов, из садиков и двусмысленно улыбались. Это было так неприятно, что Эдвардасу не хотелось здороваться с ними.
Женщины хлопотали. Им тоже было стыдно, что Йонас пьян — рука свисла с кровати, рот приоткрыт. Бируте с жалостью и упреком смотрела на костюм брата: только вчера она вычистила и отутюжила его, а теперь он весь в пятнах, измят.
— Господи боже ты мой! — присев рядом с кроватью на стул, утирая слезы, говорила мать. — И что с ним стряслось? Вчера утром такой был веселый, бодрый… Говорит: «Поеду в город, билет в сейм, говорит, у меня», — так радовался за отца. Так радовался… Может, от этой вот радости…
— Мама, — Бируте вдруг остановилась посреди комнаты, — думаю, у него плохие друзья. Помнишь, мама, до тюрьмы он в таком виде тоже возвращался… Тогда от тоски пил, а теперь отчего? Наверное, деньги лишние завелись…
— Ну что ты говоришь, доченька! Откуда у него деньги? Ведь жалованье, говорил, небольшое.
— Вот то-то и оно, что небольшое… Ох, и боюсь я, мама…
Эдвардас курил сигарету за сигаретой. Неужели это его брат, которого он так любил, которого уважал, особенно когда увидел его в тюрьме? Их пути лежали так близко, ими одинаково гордились товарищи, отец, Бируте…
Отца дома не было.
— Он уехал рано. Знаешь, он такой теперь стал счастливый… Говорил, тебя вчера в сейме видел, — сказала Бируте.
Ни мать, ни сестра ни о чем не расспрашивали Эдвардаса. Они вспомнили о нем, только когда Эдвардас снова посмотрел на часы и сказал, что ему пора. Он вышел во двор — машина еще стояла у калитки, над изгородями снова показались любопытствующие лица. Эдвардас облегченно вздохнул, только когда дверцы машины захлопнулись, и он, откинувшись на заднем сиденье, где недавно сидел Йонас, закрыл глаза.
Сегодня в театре Эдвардас никак не мог собраться с мыслями. На трибуну один за другим поднимались ораторы, они говорили о национализации банков и крупной промышленности, о принятом вчера постановлении Народного Сейма — считать землю собственностью народа, о создании комиссии, которая попросит Верховный Совет принять Литву в состав страны социализма, и он обрадовался, услышав в числе других фамилию Пранаса Стримаса. Стримас поедет в Москву… Конечно, Стримас всей своей жизнью заслужил эту честь. Где он? И вот Эдвардас увидел крупную темную голову Стримаса там, в одном из передних рядов. Стримас теперь, наверное, по-детски смущается, удивленно смотрит: «Меня? Почему они выбрали меня, почему все депутаты за меня голосовали? Неужели не было более достойных людей?»