Когда Эдвардас вышел из театра, вся Лайсвес-аллея и соседние улицы волновались, как море. В венках цветов, в теплом летнем ветре еле колыхались знамена; они развевались спокойно, торжественно, казалось — на широком поле ветер колышет красные маки.
На Лайсвес-аллее, у ограды садика театра, установили трибуну, и на ней заняли места депутаты Народного Сейма. Из улиц шли все новые и новые толпы — со знаменами, транспарантами, портретами вождей, выдающихся деятелей и известных писателей. На улице было много солнца — золотой дождь падал сквозь ветви деревьев на одежду, плечи, головы людей. Множество цветов вокруг портретов и знамен, громадные букеты в руках юношей и девушек на грузовиках пахли лесом, лугами, садами.
На другом конце трибуны Эдвардас увидел своего отца, серьезного, задумчивого. Он смотрел прямо перед собой, на недавно законченное высокое, красивое здание. С балконов и из окон свешивались флаги. Как воробьи, на заборах, крышах и деревьях сидели дети.
— Товарищ Гедрюс, если не ошибаюсь? — сказал рядом низкий, сильный голос, и, повернув голову влево, Эдвардас увидел невысокого парня.
— Вы угадали, — ответил Эдвардас.
— Меня зовут Винцас Юргила. Комсомолец. Моя фамилия вам, наверное, ничего не говорит, — несколько сердито сказал незнакомец.
Юргила молча полез в один, потом в другой карман своей застегнутой до шеи гимназической куртки.
— Да, — продолжал Юргила, — вы меня, конечно, не знаете. Но в старые времена я встречался с вашим братом, шофером, — он работал в гараже у Карейвы…
— А, с Йонасом! — Эдвардас вспомнил утреннее происшествие и поморщился. — Что же?
— Вашего брата знал мой лучший друг — Андрюс… Варнялис.
— А вам известно, что́ с ним, с Варнялисом, приключилось? — спросил Эдвардас.
— Известно. Вчера от него письмо получил. Он мне все описал. Потом он просил передать вам… У него, видимо, не было вашего адреса… Ага, вот где оно, — и из нижнего кармана куртки Юргила наконец извлек конверт, вынул из него скомканные бумажки, оторвал листы, предназначенные Эдвардасу, и уже с улыбкой подал их адресату.
— Пожалуйста. Это для вас, товарищ Гедрюс.
И исчез в толпе.
В суматохе последних дней Эдвардас почти забыл о своем товарище, и вот теперь Андрюс сам о себе напомнил.
«Дорогой друг! — писал Андрюс, — Работая в местечке Шиленай, мы, как мне кажется, стали друзьями, хотя вы студент, а мне еще до этого далековато… Я не завистлив, но теперь, когда по причине вынужденного лежания лишился возможности участвовать вместе с вами в важных исторических событиях, происходящих в Каунасе, я страшно проклинаю ту ночь, когда сукин сын фашист попал мне в ногу из своего злополучного браунинга. Вчера наш общий друг, врач Леонас Виткус, говорил, что еще недельку меня здесь продержит, хотя я чувствую себя прекрасно. Вы только представьте! Это дьявольски скучно, и я снова ругаю врагов рабочей власти, которые существенно нашему делу повредить не сумели, однако временно вывели из строя одного из рядовых воинов армии пролетариата. Вы будете смеяться, дорогой друг, читая это письмо, но я написал «воинов армии пролетариата» и подумал, что в этих словах нет ничего смешного; кто же мы, в конце концов, как не воины армии пролетариата?
Но хватит философствовать! Врач Виткус — замечательный парень. Он понял, что мне нужна не только физическая, но и духовная пища, и выдал несколько книг из своей библиотеки. Вы знаете, что мне еще трудновато читать по-русски. Но я все-таки одолел «Разгром» Фадеева. Хорошая книга! За мной, как за маленьким ребенком, ухаживает жена врача (вы, наверное, ее помните?). Я еще не видел такой женщины! Не подумайте, дорогой друг, что я влюблен. В женщин старше себя и особенно в жен друзей я намерен не влюбляться из принципа.
Должен сообщить еще одну новость: вчера меня посетил… кто же, как вы думаете? Да Антанас Стримас, — вы помните, мой друг? — который возил нас в Скардупяй на митинг. Эх, и хороший же это парень! С осени он будет учиться в Каунасе, потому я не сомневаюсь, что он, я и мой старый дружок Винцас Юргила, который вручит вам это письмо, создадим крепкую комсомольскую компанию.
Вот видите, ничего интересного написать я не сумел и прошу за это прощения. Но пишу я, в основном имея в виду одну просьбу, которую никак не осмеливаюсь вам выложить.