В бильярдной «Метрополя» Пятрас увидел своего знакомого, помещика из-под Утяны Антанаса Швитриса. Сняв пиджак, закатав рукава рубашки, Швитрис стоял у края стола и, прищурив маленькие, припухшие глазки, следил за манипуляциями противника, дожидаясь своей очереди. Они с Карейвой были давно знакомы — когда-то оба учились в Берлине, — но Швитрис был старше его на несколько лет.
— Обер, пива! — закричал Швитрис, и на столике, стоявшем рядом с бильярдом, Карейва увидел целую батарею пустых бутылок.
Он хотел пройти прямо в зал, но Швитрис заметил старого приятеля и, не выпуская кия из руки, другой рукой помахал ему. Увидев, что Карейва не собирается играть, он закричал:
— Мы скоро кончим! Подожди минуточку!
Карейва сел за свободный столик и засмотрелся в окно на улицу. Антанас Швитрис подошел к его столику, протянул потную, вымазанную в меле руку и, мигая заплывшими глазками, закричал:
— Ну что, приятель… и узнавать не желаешь?.. А у меня к тебе дельце, малюсенькое дельце… Ну и жара — как в печке! Лето называется…
— Беспокойное лето… — мрачно сказал Пятрас и пожалел, что начал такой разговор с Швитрисом. Какое дело Швитрису до его настроения?
Вытащив из верхнего кармашка пиджака две сигары, Швитрис протянул их Карейве. Когда Пятрас взял одну, Швитрис, откусив кончик своей сигары здоровыми, крепкими, хотя и пожелтевшими, зубами, сплюнул прямо на пол, прикурил и спросил:
— Коньячок или пиво?
— Я закусить хотел, — сказал Пятрас. — Нет времени домой съездить. Все дела, — улыбнулся он.
— Пиво никогда не помешает, особенно в такую жару, — сказал Швитрис и снова закричал: — Обер, пива!
Пятрас рассматривал меню и чувствовал на себе взгляд Швитриса, краем глаза видел его маленький нос между красными щеками. Они были старые знакомые, но встречались редко, и Пятрас о Швитрисе больше слыхал, чем знал что-нибудь наверняка. А слышал он то, что Швитрис, бросив место референта в одном из департаментов министерства путей сообщения, купил поместье. По слухам, поместье было приобретено не совсем чистым путем, афера со строительством шоссе не всплыла наружу только потому, что родственник Швитриса в то время занимал ответственную должность в кабинете министров. Пятрасу еще говорили, что во время испанской войны Швитрис нажил большие деньги, продавая устаревшее литовское оружие в Испанию. Кому он поставлял это оружие — франкистам или республиканцам, — Пятрасу, как и многим другим, так и не было известно, однако знакомые и незнакомые в кулуарах поговаривали, что Швитрис парень с головой, что он заработал миллион и теперь занимается какими-то большими проектами — то ли хочет создать новую отрасль промышленности в Литве, то ли купить за рубежом какие-то плантации. И если бы не паршивое настроение, Пятрасу, возможно, было бы даже приятно поговорить по душам с этим свежеиспеченным миллионером.
Старые знакомые усердно лущили клешни красных раков, запивая пивом, потом заказали по бифштексу. В зале было пусто, только за некоторыми столиками сидели незнакомые люди.
— Да, дела-делишки… — сказал Швитрис, выпуская клубы дыма. — Беспокойное лето… Очень правильно подмечено: беспокойное.
Пятрас заметил, что на толстых пальцах Швитриса сверкают драгоценные перстни, и это ему показалось безвкусицей, тем более что сам Швитрис был в грязноватом костюме, посыпанном пеплом, с пятнами от вина. Рубашку тоже нельзя было назвать чистой. От приятеля несло потом и пивом.
«Деревенщина, — подумал Карейва, — даже заграница на него не подействовала. Но денег у него, надо полагать, побольше, чем у меня».
— Приехал я позавчера в Каунас, — сказал Швитрис, поглаживая свои жидкие светлые усики. — и скажу откровенно: не нравится мне этот город. Мои батраки лучше разбираются в положении, чем здешняя публика. Вот вчера говорил с одним министром. Будто с Марса свалился! Какой-то преступный оптимизм. Домик себе строит. Обложился заграничными каталогами, мебель выбирает… Я говорю ему: «Лучше бы закупил побольше чемоданов». Он так и вытаращил глаза! Никак не поймет, что́ я имею в виду.