Когда мы уехали по делам выборов, я не успел сообщить матери, где нахожусь. Потом тоже не писал, потому что моя мать, к сожалению, в годы разгула буржуазии осталась безграмотной, она бы все равно мое письмо не одолела, а если ей прочтет сосед, то она только зря испугается, узнав, что я ранен. А с отчимом (я, кажется, вам уже говорил) мои отношения не на высоте. Итак, говоря коротко, домой я ничего не сообщал и уверен, что моя мама сильно переживает. Не затрудню ли я вас, дорогой друг, если попрошу съездить на автобусе в Жалякальнис, а оттуда пройти несколько шагов в сторону, в Бразилку, и сообщить моей маме (адрес прилагается), что я через неделю буду дома? Вы уж сумеете рассказать, как я стал жертвой классовой борьбы, и как-нибудь ее успокоите. Она вам поверит, и все будет очень хорошо. Своему другу Винцасу Юргиле, который вручит вам это письмо, это дело не доверяю, потому что он гимназист и по этой причине, откровенно говоря, для мамы не авторитет.
Итак, до скорого свидания, дорогой друг.
Улыбаясь, Эдвардас дочитал письмо. Даже в тени каштана припекало солнце. На улице вразнобой играло сразу несколько оркестров, пели хоры или просто группы молодежи, знамена все еще развевались на ветерке, и вся широкая улица слева — до почты и Укмергского шоссе и справа — до улицы Майрониса и дальше пестрела от национальных костюмов и цветов. С трибуны депутаты Народного Сейма рассказывали собравшимся о работе сейма, о принятых постановлениях. Сказанные тут же, в нескольких шагах, слова повторяли вдали громкоговорители, потом они снова возвращались обратно, и казалось, что звенит весь город. Толпа часто прерывала ораторов аплодисментами и возгласами:
— Да здравствует социалистическая Литва!
— …Красная Армия!
— …Советский Союз!
Эдвардас смотрел на лица людей. Они были так знакомы ему! Эти лица каждый день можно было видеть в центре города, на улицах предместий, и они теперь казались такими же, как каждый день, и одновременно какими-то другими.
Эдвардас любил этих людей. Еще никогда он так сильно не испытывал этого чувства, когда сотни и тысячи людей тебе кажутся бесконечно близкими и дорогими, как члены твоей семьи. Казалось, всех их хорошо знаешь, тебе известны их мысли, взгляды, мечты, и любишь их, наверное, потому, что и у тебя точно такие же мечты, взгляды, мысли. Депутаты Народного Сейма, представители каунасских фабрик, мастерских, учреждений — все чувствовали необычность этого дня. Тысячи людей, хлынувших на улицы, знали, что сегодня они стали настоящими хозяевами своей жизни, судьбы, фабрик, на которых они работали, домов, где они жили. Ораторы на трибуне часто вспоминали вчерашних эксплуататоров, и всем было странно и невероятно, что старая власть со своей вымуштрованной полицией и пронырливой охранкой уже никому не страшна.
Митинг кончился. Рядом с трибуной оркестр заиграл «Интернационал». И снова, как в здании театра, — только теперь не из сотен, а из тысяч сердец, — вырвалась могучая песня. Она долго гремела на улице, поднималась кверху, оглушительно катилась над головами людей, сквозь открытые настежь окна влетала в квартиры и возвращалась на улицу, зажигая в сердцах людей чувство, которое движет не только жизнью, но и всей землей.
24
Люди начали расходиться, но еще долго улица была запружена. Проходя мимо нового здания почты с широкими, изогнутыми, словно витрины большого магазина, окнами, Эдвардас увидел военную машину. Из нее выглядывал Андрей Иванович Котов.
— Здравствуйте! — закричал он, открыв дверцу машины. — Эдуард Казимирович, не узнаете? — и он весело, по-дружески протянул руку.
— А как же! Очень хорошо помню, Андрей Иванович! Сразу узнал!
— Скажите, как живут наши друзья — Елена Михайловна и Карл Михайлович?.. Хорошо? Знаете, я с ними прямо-таки подружился. А вы куда-то запропастились, никто даже сказать не мог, где вы. Теперь, наверное, прямо с заседания сейма? Верно? На днях прочел вашу фамилию в газете и даже подумал, что вы избраны депутатом сейма. Только потом заметил, что имя не то. И возраст, конечно…
— Это мой отец, — с гордостью сказал Эдвардас.
— А, отец… Отлично! Вы спешите? Может, подвезти?
— Знаете, я иду на Жалякальнис по делу. Если вам по дороге…
— Конечно. Минуты две — и мы будем на месте. Садитесь.
Эдвардас сел рядом с Котовым, и машина тронулась.
— Хорошая демонстрация, — сказал Котов, взглянув на Эдвардаса. — И день замечательный.