Эдвардас коротко рассказал подполковнику, какое у него дело к матери Андрюса Варнялиса.
— Вы, Андрей Иванович, увидите уголок Каунаса, где живут самые бедные люди нашего города. Сам я тоже был там довольно давно, кажется еще до тюрьмы.
Шофер сигналил, огибая толпу, которая несла склоненные знамена, транспаранты, портреты. Наконец машина выехала на Укмергское шоссе, где стало свободнее. Они быстро промчались мимо дворца «Сауле» и через несколько кварталов повернули налево. Здесь кончался настоящий город и начинались утопавшие в зелени улицы, застроенные деревянными домиками вперемежку с каменными особняками.
Но эти улицы кончились. Началась дорога, по обеим сторонам которой росли высокие, могучие тополя. Эта дорога, петлями спускавшаяся к Нерис, была когда-то проложена к старой каунасской цитадели, построенной еще во времена Александра I, когда Литва была включена в Российскую империю, а Каунас должен был стать одним из главнейших опорных пунктов против западных хищников, в первую очередь — немцев. Всем было известно, что в прошлую войну могучие подземные форты с многочисленными туннелями, колодцами и складами не сыграли ни малейшей роли, и теперь окрестные жители порядком разрушили форты, а на склонах укреплений горожане пасли коров и коз.
Рядом с этой дорогой, на высоких откосах, находилась так называемая Бразилка. В каждом капиталистическом городе неизбежны кварталы, в которых нищета проступает во всей своей обнаженной откровенности. В старом Каунасе тоже были районы, в которых больше чем где-либо было видно, до чего может довести людей существующий строй. Рабочие жили в Шанчяй, Панямуне, Алексотасе, Вилиямполе. Там тоже было немало лачуг. Но часть города, расположенная здесь, на берегу Нерис, сконцентрировала каунасскую нищету и страдания, — казалось, ужасный нарыв остался на теле города после тяжелой и долгой болезни. Каунас рос и строился. В центре исчезали немощеные улицы и дощатые тротуары, из-под которых после дождя били фонтаны грязи. На Жалякальнисе, на горе Витаутаса поднялось много красивых, роскошных домов, которые чаще всего принадлежали крупным чиновникам, дельцам, спекулянтам. Здесь, в Бразилке, тоже росли новые здания, но они даже не походили на дома. Остановив машину и оставив ее внизу, на дороге, Эдвардас и подполковник Котов по узкой, неровной тропинке стали подниматься на откос. Там, наверху, они увидели странные, невероятные по форме будки, ящики — карикатуры на дома. Наконец они выбрались на немощеную узкую улицу, или дорогу в комках ссохшейся глины, в твердой корке грязи, — казалось, это пашня, израненная колесами телег, окаменела в жарких лучах солнца. У этой улицы были свои переулки: в обе стороны ответвлялись узкие, отполированные босыми ногами тропинки, по краям поросшие полынью, мать-мачехой, дурманом — растениями убогих, заброшенных уголков. Только кое-где торчали полуразвалившиеся заборы с оторванными досками.
Некоторые лачуги так перекосились, что диву даешься, как они не обрушиваются на дорогу, а все еще каким-то чудом держатся выше, на откосе. Замызганные слепые окошки, часто даже без стекол, заткнутые красными, синими, зелеными или просто выцветшими тряпками, забитые досочками или картоном. Некоторые дома были выстроены как бы на сваях: вбитые в землю колья поддерживали фасад дома, а задняя стена стояла на земле. Были лачуги, несмотря на всю свою ветхость, все-таки похожие на дома, а между ними стояли странные ящики, конуры, сооруженные из досок и проржавевшей жести, из сломанных извозчичьих будок, из обломков лодок и телег — всего того, что не нужно покупать, что можно найти на свалке или на берегу реки. У домишек валялись стертые жернова, старые чугуны, поломанные бочки с проржавевшими обручами, лоханки, прогнившие тряпки. Только кое-где робко поднимались куст сирени, чахлая вишня, тощая береза.
У домов грелись на солнце старухи в одежде, уже давно превратившейся в лохмотья, — они присматривали за полуголыми детьми, копавшимися в пыли и высохшей грязи. Кое-где на порогах сидели старики, они посасывали вонючие трубки. Где-то пели петухи, в конце Бразилки хрипло кричал ребенок. Подняв голову, удивленно смотрела на Эдвардаса и Котова привязанная на обрыве коза, словно прикидывая, что лучше — убежать или атаковать незваных гостей.
— Да, Эдуард Казимирович, картина, знаете ли, печальная, — остановившись посреди улицы, сказал Котов. — Нелегко здесь людям живется, нелегко!
Эдвардас ничего не ответил. «Пусть смотрит, пусть видит, — думал он. — Ему это должно напомнить описанные еще Максимом Горьким дореволюционные русские города. Они, наверное, были похожи на нашу Бразилку. И его босяки… дно жизни. Да, это самое дно жизни, из которого вышел такой замечательный парень, как мой Андрюс Варнялис…»