— Дадут квартиру… Дадут квартиру… Все шуточки… Как-то на правду не смахивает, господин подполковник, — ответил Стяпонас Бричка. — Всякая власть только и знает, что обещания давать! Сами видите, как мы живем. Собака бы с горя подохла.
— Советская власть — власть трудящихся, — добавил Эдвардас. — Жизнь рабочего человека теперь изменится, и изменится к лучшему, теперь сами рабочие и крестьяне всем будут заправлять, а не господа. Это же очень просто, почему вы никак не можете понять?
— Жди, пока рак свистнет, — ответил Бричка, сплюнул и босой пяткой растер плевок. — Вашими бы устами мед пить, — сказал он помягче. — Не сердитесь на меня, простого человека, — слишком я много видел, огонь и воду, так сказать, прошел, чтобы вам поверить.
По тропинке поднималась очень худая женщина в выцветшем платье, с выгоревшими на солнце волосами. По карим красивым глазам Эдвардас сразу понял, что это мать Андрюса.
— Вот жена возвращается, — сказал Стяпонас Бричка. — Они к тебе, — обратился он к жене. — Дело у них.
— Ко мне? — удивилась женщина, и в ее глазах показались смущение и испуг.
— Да, — встал Эдвардас, подавая женщине руку. — Знаете, я недавно, перед выборами, был в Шиленай. Ваш Андрюс очень просил зайти к вам и сказать…
Он отвел мать Андрюса в сторонку и осторожно рассказал, как ранили Андрюса. Услышав об этом, мать испугалась и заплакала. Эдвардас ее успокаивал:
— Нет ни малейшей опасности. Через неделю уже будет дома. Ему нужно было чуточку полежать. Только нога, самую малость. А мы с Андрюсом очень подружились, — добавил он. — Ваш сын такой замечательный парень — умный, веселый, общительный.
— А я скажу, что он бродяга, — услышав разговор Эдвардаса и Варнялене, вмешался Бричка. — Не я буду, если не всыплю как следует, когда вернется. Не будет у меня шляться по свету, пес вшивый, работать пойдет. Что там с ним, с паршивцем, случилось? Посадили небось? Говорил, чтоб не совался…
С упреком посмотрела мать на Бричку, но ничего не сказала.
— Вот так каждый день и воюем, — сказал хозяин дома. — Никак насчет воспитания не договоримся. Моя жена сама нищая, а хочет его барчуком сделать. А я вот думаю: нам баре не нужны, пусть будет рабочий человек, как и мы все, — вот что я думаю. Понятно?
— Понятно-то понятно, — ответил Эдвардас, — но вы все-таки неправы. Вот, к примеру, мой отец тоже рабочий, сам я из Шанчяй. Думаете, легко ему было пускать меня в гимназию? Еще труднее было, когда я поступал в университет. Вы же знаете, там действительно учились в основном одни дети буржуев. И вы думаете, мне захотелось стать барином? Ничего подобного! Я такой же трудящийся, как и мой отец!
— Это все сказочки, господин, — отрезал Стяпонас Бричка. — Кто получает образование, тот о нас, рабочих, забывает, хоть бы и из нас вышел. Только и норовит, чтобы с рабочего девять шкур содрать.
— Вы мужа моего не слушайте, нрав у него такой — обязательно должен на своем настоять, — немного осмелев, сказала мать Андрюса Варнялиса. — А ты бы лучше помолчал, Стяпонас, не приставал к господам с разговорами…
Бричке не понравились слова жены, и он, не стесняясь гостей, закричал:
— Молчи, а то я тебе покажу! Разлаялась, открыла пасть, как сука! Начхать мне на твоих господ! Я здесь хозяин и прошу, чтобы меня не учили! Если не нравится, пусть катятся, откуда пришли, я их сюда не приглашал.
Котов не мог понять, почему Бричка вдруг так рассердился, — тот теперь кричал по-литовски, и Котов только по интонации догадывался, что он ругается.
— Простите, господа, видите, какой он у меня, — печально сказала женщина. — Постыдился бы! Срам перед людьми… — умоляла она мужа.
Но на Бричку, наверное, нашел приступ бешенства. Он вдруг стал совершенно другим человеком — вскочив со скамейки, размахивал руками, что-то выкрикивал, топал ногами, и трудно было поверить, что еще минуту назад он говорил вежливо и спокойно.
— А вы бы помолчали! — неожиданно воскликнул и Котов, он весь покраснел и сжал кулаки. — Чего раскричались, чего орете, как сумасшедший?
Стяпонас Бричка на минуту остановился — его, наверное, удивила резкость Андрея Котова. Исподлобья он глянул на подполковника, и тот невольно залюбовался его красивым лицом с густой золотистой щетиной. Он еле сдержал улыбку, но Бричка снова сердито заворчал, как медведь, и шагнул к нему.
— В своем доме я хозяин! Понятно? Никто вас не приглашал читать проповеди! Непрошеным гостям только одна дорога — вон!