— Мне не надо думать, — ответил Каролис. — Я сразу сказал, что если мне поручит партия… Я согласен. И нечего больше говорить, — опустив голову, ответил он странно изменившимся голосом.
— Ну и отлично, — сказал секретарь. — Я позвоню наркому просвещения. Было бы хорошо, если бы вы через несколько дней…
— Почему через несколько? Я могу быть у наркома хотя бы завтра…
— Замечательно, — повторил секретарь, подавая руку Каролису. — Желаю вам успеха в работе… А если будет трудно, очень прошу — звоните, заходите. Посоветуемся, вместе подумаем…
Из Центрального комитета Ирена вышла вместе с Каролисом. Спускаясь по лестнице, они не сказали друг другу ни слова, и только на площадке Ирена как ни в чем не бывало тепло взглянула на Каролиса своими темными глазами.
— Сердишься, Каролис? — сказала она дружески, сразу переходя на «ты».
— Не важно…
— Маленькое недоразумение, — сказала Ирена. — Но мне действительно стало обидно за тебя. Интеллигент, видите ли, без колебаний ни с места.
— Интеллигент… — сквозь зубы сказал Каролис. — Что это, ругательство такое — интеллигент? Потом — я не понимаю, почему вам понадобилось… у секретаря?
Он сказал «вам», и ему показалось, что очень хорошо сделал: надо дать понять Ирене, что он не одобряет ее поведения.
— Вы поступили не по-товарищески, — добавил он, не дожидаясь ответа Ирены. — Я трус? Если хотите знать, вы ошибаетесь.
— А я, Каролис, — Ирена, казалось, хочет снова его оскорбить, — откровенно тебе скажу — ты не любишь критики. И вообще мне кажется, ты слишком привык выставлять себя…
— Это глупо! — закричал Каролис. (И как ему могла нравиться эта женщина?) — Откуда вы взяли?
— Я так думаю, — просто ответила Ирена. — Но я предлагаю перемирие. Зачем нам ссориться, правда? Я сказала слово, ты — слово… А слово, как говорят, не воробей…
— Ну, знаете ли, Ирена, всему есть предел, — горячился Каролис. — Кто вам дал право меня презирать или учить, хотя вы и… старше меня?
Теперь обиделась Ирена.
— Старше? — тихо спросила она, и Каролису показалось, что ее ненакрашенные губы побелели. — Вы что же, попрекаете меня возрастом, Каролис? Если хотите знать, я считала вас серьезнее.
— Ничем я не попрекаю. Я просто сказал — старше. Я не думал, что это оскорбление. Констатация факта, и все.
Ирена некоторое время шла рядом с Каролисом и молча кусала губы. Они остановились на углу улицы Даукантаса и Лайсвес-аллеи. Да, Каролис ее обидел! Но он так ей нравился! Его упрямство, злость, даже это оскорбление странно волновали Ирену, и ей трудно было не восхищаться его сверкающими глазами, его энергией, его чувством независимости. Да, это настоящий человек и настоящий мужчина!
Но она ничего не сказала Каролису.
— Оставим это, — помолчав, промолвила она. — Мне нужно зайти на радио. Желаю успеха в новой работе, Каролис!
Каролис подал Ирене руку, посмотрел на ее изящную головку, на иссиня-черные волосы, разделенные пробором и собранные сзади в узел, на ее по-детски выпуклый лоб без единой морщинки, на темные, чем-то виноватые глаза и чуть не рассмеялся. Сразу же показалось глупым все это недоразумение. Эта женщина все-таки ему очень нравилась. Чем — он не мог понять. Что-то привлекательное в ней было. Возможно, глаза или по-детски припухлые губы. Трудно было понять, что́ вызывало это неясное беспокойство, что́ влекло его к этой женщине, которую еще минуту назад он, кажется, ненавидел. Каролис улыбнулся, увидев смущение и печаль на лице Ирены, и сразу заметил, как в ее глазах, словно в зеркале, блеснуло отражение его улыбки.
— Ты на меня не сердишься? — спросила тихо Ирена.
Каролис покачал головой.
— А ты?
— Нет, я не могу на тебя сердиться, Каролис.
Они снова называли друг друга на «ты». И обоим стало легко и хорошо, как будто рассеялась тяжелая, темная туча.
Теперь Каролису уже не хотелось расставаться с Иреной.
— Ты долго задержишься на радио? — спросил он.
— Нет, я только отдам статью. Подожди меня здесь, хорошо?
Каролис согласился. Девушка в темном костюмчике и белой блузке перебежала улицу и исчезла в воротах радио. Вскоре она вернулась назад, улыбаясь, неизвестно чему радуясь — тому ли, что на радио так быстро уладила все дела, тому ли, что они с Каролисом снова хорошие друзья.
Они долго бродили под зелеными липами, где солнце не так сильно припекало. Каролис все еще не мог до конца привыкнуть к новому чувству свободы. Было странно знать, что можешь идти куда хочешь, делать что пожелаешь и на улице тебя не задержит охранка или полицейский, надзиратель не загонит тебя обратно в камеру, никто на тебя не накричит, никто над тобой не будет издеваться. Он говорил Ирене об этом, и Ирена хорошо его понимала — она все это испытала сама. Ей до сих пор иногда снятся тяжелые сны — о тюрьме, о войне в Испании, о концлагере во Франции. Каролис смотрел на нежный, женственный, но такой волевой профиль Ирены, и у него поднималось уважение к этой женщине, которая, в конце концов, действительно имеет право назвать его трусом, если он еще сомневается, согласиться ли на простое и нужное дело, предложенное ему секретарем. Теперь он во всем обвинял себя.