С Лайсвес-аллеи они прошли на улицу Кестутиса.
— Знаешь, Каролис, я получила маленькую квартирку, здесь, в центре.
— Даже не слышал.
— Дня два назад переселилась. Как раз собиралась отпраздновать новоселье, только у товарищей все времени нет. Зайдем?
Они стояли у трехэтажного дома. Легко открылась парадная дверь, по застланной зеленой дорожкой лестнице они поднялись на второй этаж.
Ирена отворила дверь и пропустила Каролиса в просторную, светлую комнату, где стояли небольшой письменный стол, кушетка и несколько стульев. Стены были фисташковые, над кушеткой висели две репродукции неизвестных Каролису художников: на одной по желтой дороге на усталой кляче ехал тореадор, а на другой — южное солнце заливало легкие колонны арабского дворца. На столике, на полочке у кушетки, на стульях валялись книги — русские, французские, испанские.
— Видишь, я даже не успела как следует прибрать, — бегая по комнате, говорила Ирена. — Ах, как тут жарко и душно! — Она сняла жакет, повесила его на спинку стула, распахнула окно, и с улицы ворвался раскаленный воздух. — Ты знаешь, я первый раз в жизни получила квартиру. Правда, это все меня никогда особенно не заботило, не этим я была занята, я даже не замечала, что вокруг меня.
Солнце било в глаза, и она опустила шторы. Комната сразу потемнела, наполнилась сумерками.
Без жакета Ирена выглядела еще моложе, белая блузка красиво оттеняла ее подвижное лицо, а волосы и брови казались еще темнее. Собранные на затылке волосы подчеркивали изящную линию шеи. Особенно нравились Каролису ее тонкие руки, приводившие в порядок книги. Потом Ирена вышла из комнаты и через некоторое время вернулась в цветастом ситцевом халатике. Халатик был короткий, она словно стала ниже, чем обычно. И ему показалось, что она совсем молоденькая, непохожая на себя — как девочка.
— Ты знаешь, я не выдержала и полезла под душ, — сказала она, ставя на столик у кушетки бутылку коньяка и тарелку с печеньем. — Хочешь искупаться? Сразу станешь бодрее.
Каролис взял ее за руку. Рука была прохладная. Ирена села рядом с Каролисом на кушетку, наполнила две рюмки, и они подняли их за дружбу, за дружбу между ними.
Да, Ирена красивая, очень красивая! Раньше она была для него только хорошим другом, доброй знакомой, с которой интересно поговорить, поспорить. Она была очень начитанна, и еще перед тюрьмой Каролиса часто удивляло, как много она знает. Несколько ее статей, которые Каролис прочел в подпольной печати, когда-то показались ему оригинальными и умными.
Они выпили еще раз по рюмке. Коньяк был теплый, неприятный на вкус. Слегка, чуть-чуть, кружилась голова. «Наверное, голова кружится потому, что я не привык пить, — думал Каролис. — Я ведь немного выпил только после тюрьмы, когда нас товарищи встречали. И потом у Юргиса, когда мы рассматривали его картины».
— Мы пьем впервые, правда, Каролис? — сказала Ирена.
Каролис горячими пальцами погладил ее руку. В сумеречном свете он видел ее расширенные зрачки. Иссиня-черные волосы прохладно щекотали ему висок.
— Да и вдвоем мы, кажется, в первый раз, Ирена, — ответил Каролис.
— Ну что ты! Неужели ты не помнишь, Каролис, еще до тюрьмы…
— Да, мы тогда встречались, но мне казалось…
— Что тебе казалось, Каролис?
— Мне казалось, ты такая серьезная, я тебя даже побаивался.
Она улыбнулась, и он увидел ее белые, ровные зубы.
— Побаивался?
— Знаешь, даже боялся.
— А теперь?
— А теперь — нет.
— Тебе хорошо со мной? — спросила Ирена, не отнимая руки.
— Очень, Ирена, — ответил Каролис и вдруг, неожиданно для самого себя, обнял ее и жадно, словно изголодавшись, впился в ее по-детски пухлые губы.
Еще полчаса назад, на лестнице, мог ли он думать, что эта женщина, которая ему так нравилась и которую он почти ненавидел, станет такой близкой! Он ласкал ее и чувствовал, что его губы и руки уже не подчиняются рассудку, и шептал сумасшедшие, странные слова — слова любви и нежности.