— Я тоже, Каролис, я тоже тебя люблю, — горячо шептала Ирена. — Все эти годы… С того дня, помнишь, в университете… Я тебя в первый раз увидела, ты спускался по лестнице, такой суровый, задумчивый, милый. Я не могла тебя забыть… Так было странно. Каролис. И все время, до этого вот дня, я думала о тебе…
— Что ты говоришь, Ирена? Это правда? Ты мне никогда ничего не говорила…
— Не было времени, Каролис, — сказала она, и он услышал, как сильно бьется ее сердце. — Всему приходит время. И севу, и жатве. Пришло время нашей любви, Каролис. И я решила тебе сказать…
— Да, Ирена, пришло время!..
И снова обоих захлестнула волна страсти. Они забыли все на свете. Где-то далеко остался Каунас, зеленые улицы, тысячи людей в скверах и аллеях, радостные крики, цветы и ветки деревьев, все уплыло в искрящуюся даль, что дремала, как цветущий сад в весеннем солнце, и легкий ветерок, а может быть, пальцы Ирены перебирали волосы Каролиса, и катились невидимые волны одна за другой, заливая губы, руки, грудь, и было бесконечное счастье — закрыть глаза, прижаться друг к другу, молчать и ни о чем не думать, совсем ни о чем, и слушать, как бьется пульс, взволнованный и нервный, как мчится за окном автомобиль, раздается кровожадный индейский клич играющих на улице детей — и снова тишина.
Ирена долго лежала рядом, как успокоившаяся река, которая дремлет в своих берегах, не в силах забыть пронесшуюся бурю. Потом, высвободившись из объятий Каролиса, она потянулась за бутылкой коньяка и снова наполнила рюмку. В сумерках комнаты они смотрели друг другу в глаза, смотрели долго и внимательно, словно боялись найти там тень стыда, но стыда не было — только легкая усталость и головокружение, удивление и радость. Они выпили по одной рюмке и снова целовались, и Каролису трудно было поверить, что женщина, которая лежит рядом, еще совсем недавно отдалась ему с такой радостью, как будто давно ждала этого дня. Но постепенно странная, неожиданная, ненужная мысль пробилась в его сознании, едкая и невероятно мучительная: у Ирены он уже не первый. Он всеми силами хотел отвязаться от этой мысли, уверял себя, что не имеет права упрекать ее, что они новые люди, которые должны быть выше предрассудков даже в области любви, — и все-таки эта мысль буравила его мозг, стучала в висках, червяком грызла сердце.
Шли часы. Они курили и говорили о мелочах, которые расширяют неведомый мир, раздвигают границы познания, создают новые связи между людьми, новыми красками оттеняют их отношения, а Каролис неумолимо чувствовал — что-то изменилось. Его мечта начала рассеиваться, угасала, чадила невидимым горьким дымом, который растравлял сердце. И он закрыл глаза.
Ирена решила, что он задремал, но боялась вытащить руку из-под его головы. Она увидела, что на его висок упала непослушная прядь, и, сложив губы, подула на нее. Пусть ему снится, что он идет по полю и его волосы ерошит ветер. Пусть ей снится, этой любимой голове, этому лицу, серьезному даже во сне, этой руке, так смешно подложенной под щеку…
«Как долго я была одна!» — думает Ирена. Как часто, о, как часто одиночество преследовало и давило, и негде было приклонить голову, и не было отдыха ни в книгах, ни в работе, потому что женщина остается женщиной и ей трудно, если нет никого рядом. Она чувствует себя одинокой, чужой для всех и никому не нужной, хотя и старается доказать окружающим, что ей все равно. Сегодня она встретила Каролиса и, не думая ни минуты, ринулась в шумящее, бурное море, и это было такое счастье, единственно возможное счастье, которое не сравнить ни с каким другим! То, что было раньше, с другим человеком, казалось таким серым и незначительным… Только теперь она поняла, что тогда даже не было настоящей любви.
26
Ирена… Каролис проснулся рано, и первая мысль была: «Ирена». Было так странно, что она не здесь, не в этой комнате — нет, Ирена не видела его комнаты, даже когда была у Эляны… Его рот еще чувствовал губы Ирены, а радости в сердце не было. Та мысль, та мучительная мысль подтвердилась — Ирена вчера ему рассказала, может быть, все, а может быть, только часть правды о себе, и эта правда встала между ними, и Каролис не мог забыть: она два года жила с другим, она… нет, нет, лучше не думать!
Он закрыл глаза. Назойливая мысль снова возвращалась и мучила его. Нет! Пора вставать. Думать о другом. И он соскочил с кровати. Он вспомнил о своих обязанностях, — сегодня они уже не казались ему такими тяжелыми и сложными. Что такого, в конце концов? Люди сражались за будущее на баррикадах, умирали в окопной грязи, а он? Войдет в светлую, чистую комнату наркомата и, как сумеет, будет помогать молодому наркому, тоже, наверное, не большому специалисту в новой работе. Вот и все. Наконец, если работа действительно окажется невыполнимой, разве он не сможет перейти на другую или вернуться в университет? Глупости! Было из-за чего волноваться!