— Тот самый, — ответил Каролис.
Профессор помолчал.
— Хоть вы и молоды, но скажу, что старость не всегда плюс… Нет, нет, я серьезно, не смейтесь, — увидев улыбку Каролиса, продолжал профессор. — Всю жизнь я отдал науке. И первый вопрос у меня — чисто личного плана: буду ли я нужен тому строю, который вы создаете?
— Не мы, а народ, профессор, — вежливо поправил Каролис и сразу рассердился на себя за придирку.
— Да, да. Вот видите, сразу ясно, как нам, старикам, трудно с юношеством. Вы иначе мыслите. А все-таки — как вы ответите на мой вопрос?
— Очень просто, профессор. Неужели вы думаете, что советская власть закроет университет, школы? Наоборот, цель нашей партии — сделать образование доступным для масс, а не только для привилегированных слоев, как было до сих пор…
— Хорошо, хорошо! — одобрил профессор. — Совершенно правильно! Ваш ответ, уважаемый, меня вполне удовлетворяет. И дальше, — продолжал он, как будто экзаменуя своего ученика, но тон профессора не оскорбил Каролиса: он сразу вспомнил университетские аудитории, рутину экзаменов и коллоквиумов, чудаковатых профессоров, больше всего влюбленных в свой предмет и думающих, что нет на свете ничего более значительного. — Пойдем дальше. Вопрос очень важный, но совершенно частный. Все говорят, — сказал профессор тихо, оглядываясь кругом, — что преподавание будет вестись на русском языке. Это правда?
— Какая глупость! — закричал Каролис. — Я вам говорю — это полная бессмыслица! Такие слухи распускают наши враги. Нет больше царизма, и нет царской политики, нет национального гнета. Есть новая политика — ленинская, есть дружба народов и полное их равенство. Надеюсь, вам понятно?
— Очень прошу меня простить, — немного испуганно сказал профессор, — очень прошу… Я заметил, что мои слова вас оскорбили. Прошу прощения, но мы, люди науки, не всегда смыслим в политике. Кроме того, я вам сказал то, что у нас в Паланге говорят все. Я вас предупреждал, что это в некотором роде Сугубо частный вопрос.
Охлажденный замечанием профессора, Каролис взял себя в руки и дал себе слово больше не горячиться.
— Это очень важный и не такой уж простой вопрос, как может показаться, — сказал профессор. — Я хочу вам объяснить. Мы все, старики, хорошо помним царское время. Вы, уважаемый, тоже, несомненно, знаете, по рассказам своего покойного отца, какое это было время. Насилие над нашим родным языком, запрещение печати, русификация… Вот чего опасается в данный момент наша интеллигенция.
Каролис внимательно слушал.
— Неужели вы думаете, профессор, — сказал он уже тише и как можно доброжелательнее, — неужели вы думаете, что мы, коммунисты, — люди без уважения к своей нации, языку, обычаям? Неужели вы думаете, что мы — люди без рода и истории? Правда, наша история теперь искажена, она написана по требованиям буржуазии и согласно ее интересам, но это еще не значит, что мы отказываемся от того, за что боролся наш народ, — от родного языка.
— Спасибо вам, большое спасибо, — сказал профессор, вскакивая с кресла и с чувством пожимая руку Каролису. — Если хотите знать, вы мне ответили на очень важный вопрос. Могу ли я ссылаться на ваш ответ, говоря со своими коллегами?
— Профессор, — сказал Каролис, — на меня ссылаться не стоит. Я рядовой человек. Я не большой авторитет. Вы можете ссылаться на учение марксизма-ленинизма и политику нашей партии. Это будет правильно и авторитетно.
Профессор снова сидел на месте и о чем-то думал. Казалось, у него есть еще какой-то вопрос, но он то ли не знает, как его сформулировать, и подыскивает слова, то ли просто не решается спрашивать. Наконец он, как видно, поборол себя.
— Нашу интеллигенцию пугает еще один вопрос. Разрешите быть откровенным?
— Несомненно. Говорите все, что думаете.
— У нас вызывает большое беспокойство вопрос свободы науки и, если хотите, совести.
— Если я вас правильно понял, профессор, вы боитесь, что вам придется преподавать археологию по указке свыше? Что вы будете говорить не то, что думаете, а то, что вам прикажут такие начальники, как, например, я? Верно? — сказал Каролис.
— Да, вы точно сформулировали мою мысль, — без улыбки ответил профессор.
— Но позвольте задать вам, профессор, вопрос, хоть это, может быть, и нескромно с моей стороны, — сказал Каролис. — Как вам кажется, вот в нашем университете, например, была до сих пор свобода науки и совести или нет?
— Я думаю, что на ваш вопрос можно ответить положительно, — быстро проговорил профессор.